– Уилл Линди? – сказала Эйва.

Линди ответил ей детским голосом:

– Да, мама?

– Ты снова был с той девочкой, да? – Голос Эйвы был слабым и монотонным: голос с компьютерными интонациями, подборка слов со спины Барлью.

– Я не хотел, мама.

– Она делала плохие вещи внутри тебя, верно?

Бесстрастность голоса Эйвы придала этим словам нотки безысходности.

– Я ее больше никогда не увижу. Я обещаю.

– Уиллет, Уиллет, Уиллет… ты знаешь, что плохая девочказаставляет тебя лгать.

– Нет, на этот раз все честно. Я сказал, я обещаю.

– Мы должны быть в этом уверены, Уилл.

– Нет. – Голос его дрожал.

– Наступило время вынуть плохие вещи, Уилл.

Рука, скользнувшая во влажную полость. Она что-то сжимает и растирает.

– Не делай мне снова больно, мама.

Я подумал, что так оно вполне могло быть и в действительности: голос Линди – безумный и испуганный, голос мамы– унылый и механический. Запуганный ребенок против сумасшедшего робота. В какой-то момент она – плохая девочка,в другой – его мама.

– Она находится глубоко в тебе, Уилл. Мама должна вынуть ее.

– Нет, пожалуйста. Не надо, мама,прошу тебя.

Руки в перчатках резали и вытаскивали что-то. Одна сцена сменялась другой. Печень. Почки. Мочевой пузырь. Они блестели под ярким светом ламп, как фантастические фрукты-мутанты. Большинство кадров было снято так близко, что в них не попадал обрубок шеи. Когда же это все-таки случалось, лишенные опознавательных особенностей обезглавленные тела, насколько я понял, должны были позволять лихорадочному сознанию Линди просто подставлять на это место свою собственную голову.

Гарри заговорил тихо, словно в церкви:

– Думаешь, она и вправду могла резать его?

– Возможно, он это так себе представлял, – сказал я, – когда она накачивала чем-то его внутренности.

– Может быть, эта женщина действительно – исчадие ада? – сказал Гарри, когда на свет извлекались легкие.

– Это ужас, просочившийся сквозь поколения.

Голос Линди взлетел в следующий регистр:

– Мне так больно, мама.

– Боль очищает нас, Уилл.

Экран погас, звук пропал, тишина казалась абсолютной. Затем голос Линди вернулся: он стал старше и более циничным.

– Я кое-что знаю, мама.

– Что ты знаешь?

– Я знаю один секрет. – Голоса на записи были стереофонически разделены: голос Эйвы шел справа, а голос Линди – слева.

– Что же ты знаешь, Уилл?

– Секреты, секреты… – Он дразнит ее.

– Что же ты знаешь, Уилл?

Шепот:

– Что ты и есть плохая девочка.

– Что ты сказал, Вилли?

– Я знаю, что ты и есть плохая девочка, мама. – Он засмеялся, а голос его стал наливаться похотью. – Секреты, секреты. Много секретов.

– Что бы там ни было дальше, – сказал Гарри, – добром это кончиться не может.

– Ты… просто… заткнись… немедленно… Уилл Линди.

– Ты плохая девочка, мама,ты плохая девочка, мама,я знаю твой секрет…

Однозвучные приговаривания Линди переросли в безудержный высокий вопль, прорезавший воздух, словно косой, и оборвавшийся в темноту. Было слышно только жужжание магнитофона. Через минуту на экране появилось тело на поверхности черной, как уголь, морской воды. Тело Нельсона. Цвета были полностью стерты, остался только белый, черный и скрывавший контуры серый. Камера перешла на бицепс и приблизила его вплотную.

– Смотри, что я могу, мама,смотри, как я сделаю это. – Голос Линди превратился в язвительный шепот.

Бицепс Нельсона заменила рука Дэшампса – в том же положении, но больше и массивнее.

– Я росту, мама.Смотри.

Плоский живот Нельсона превратился в более мускулистый брюшной пресс Дэшампса. Бедро Нельсона стало более толстым бедром Дэшампса.

– У-у-х-х, мама, – в голосе Линди звучал вызов, – а теперь посмотри-ка сюда.

Плечи Нельсона раздулись, как по волшебству, увеличив объем и очертания.

– Господи! – сказал Гарри. – Какие мстительные фантазии!