Том 4. Поэмы 1855-1877
вернуться

Некрасов Николай Алексеевич
Шрифт:

III

Уж ты пей до дна, коли хошь добра,

а не хошь добра, так не пей до дна.

Старинная былина
За селом остановилися, Поделили барыши И на церковь покрестилися, Повздыхали от души. «Славно, дядя, ты торгуешься! Что не весел? ох да ох!» — «В день теперя не отплюешься, Как ещё прощает бог: Осквернил уста я ложию — Не обманешь — не продашь!» — И опять на церковь божию Долго крестится торгаш. — «Кабы в строку приходилися Все-то речи продавца, Все давно бы провалилися До единого купца — Сквозь сырую землю-матушку Провалились бы… эх-эх!» — «Понагрел ты Калистратушку.» — «Ну, его нагреть не грех, Сам снимает крест с убогого». — «Рыжий, клином борода». — «Нашим делом нынче многого Не добыть — не те года!» Подошла война проклятая, Да и больно уж лиха, Где бы свадебка богатая — Цоп в солдаты жениха! Царь дурит — народу горюшко! Точит русскую казну, Красит кровью Чёрно морюшко, Корабли валит ко дну. Перевод свинцу да олову, Да удалым молодцам. Весь народ повесил голову, Стон стоит по деревням. Ой! бабьё неугомонное, Полно взапуски реветь! Причитанье похоронное Над живым-то рано петь! Не уймешь их! Как отпетого Парня в город отвезут. Бабы сохнут с горя с этого, Мужики в кабак идут. Ты попомни целовальника, Что сказал — подлец седой! «Выше нет меня начальника, Весь народ — работник мой! Лето, осень убиваются, А спроси-ка, на кого Православные стараются? Им не нужно ничего! Все бессребренники, сватушка, Сам не сею и не жну, Что родит земля им, матушка, Всё несут в мою казну!» «Пропилися, подоконники, Где уж баб им наряжать! В город едут, балахонники, Ходят лапти занимать! Ой, ты зелие кабашное, Да китайские чаи, Да курение табашное! Бродим сами не свои. С этим пьянством да курением Сломишь голову как раз. Перед светопреставлением, Знать, война-то началась. Грянут, грянут гласы трубные! Станут мёртвые вставать! За дела-то душегубные Как придётся отвечать? Вот и мы гневим всевышнего…» — «Полно, дядя! Страшно мне! Уж не взять рублишка лишнего На чужой-то стороне?..»

IV

Ай, барыня! барыня!

(Песня)
«Эй вы, купчики-голубчики, К нам ступайте ночевать!» Ночевали наши купчики, Утром тронулись опять. Полегоньку подвигаются, Накопляют барыши, Чем попало развлекаются По дороге торгаши. По реке идут — с бурлаками Разговоры заведут: «Кто вас спутал?» — и собаками Их бурлаки назовут. Поделом вам, пересмешники, Лыком шитые купцы!.. Потянулись огурешники: «Эй! просыпал огурцы!» Ванька вдруг как захихикает И на стадо показал: Старичонко в стаде прыгает За савраской, — длинен, вял, И на цыпочки становится, И лукошечком манит — Нет! проклятый конь не ловится! Вот подходит, вот стоит. Сунул голову в лукошечко, — Старичок за холку хвать! «Эй! ещё, ещё немножечко!» — Нет! урвался конь опять И, подбросив ноги задние, Брызнул грязью в старика. «Знамо в стаде-то поваднее, Чем в косуле мужика: Эх ты, пареный да вяленый! Где тебе его поймать? Потерял сапог-то валяный, Надо новый покупать?» Им обозники военные Попадались иногда: «Погляди-тко, турки пленные, Эка пёстрая орда!» Ванька искоса поглядывал На турецких усачей И в свиное ухо складывал Полы свиточки своей: «Эй вы, нехристи, табашники, Карачун приходит вам!..» Попадались им собашники: Псы носились по кустам, А охотничек покрикивал, В роги звонкие трубил, Чтобы серый зайка спрыгивал, В чисто поле выходил. Остановятся с ребятами: «Чьи такие господа?» — «Кашпирята с Зюзенятами…» — — «Заяц! вон гляди туда!» Всполошилися борзители: — «Ай! ату его! ату!» Ну собачки! Ну губители! Подхватили на лету… Посидели на пригорочке, Закусили как-нибудь (Не разъешься чёрствой корочки) И опять пустились в путь. «Счастье, Тихоныч, неровное, Нынче выручка плоха». — «Встрелось нам лицо духовное — Хуже не было б греха. Хоть душа-то христианская, Согрешил — поджал я хвост». — «Вот усадьбишка дворянская, Завернём?..» — «Ты, Ваня, прост! Нынче баре деревенские Не живут по деревням, И такие моды женские Завелись… куда уж нам! Хоть бы наша: баба старая, Угреватая лицом, Безволосая, поджарая, А оделась — стог стогом! Говорить с тобой гнушается: Ты мужик, так ты нечист! А тобой-то кто прельщается? Долог хвост, да не пушист! Ой! ты, барыня спесивая, Ты стыдись глядеть на свет! У тебя коса фальшивая, Ни зубов, ни груди нет, Всё подклеено, подвязано! Город есть такой: Париж, Про него недаром сказано: Как заедешь — угоришь. По всему по свету славится, Мастер по миру пустить; Коли нос тебе не нравится, Могут новый наклеить! Вот от этих-то мошейников, Что в том городе живут, Ничего у коробейников Нынче баре не берут. Чёрт побрал бы моду новую! А бывало в старину Приведут меня в столовую, Все товары разверну; Выдет барыня красивая, С настоящею косой, Вожеватая, учтивая, Детки выбегут гурьбой, Девки горничные, нянюшки, Слуги высыплют к дверям. На рубашечки для Ванюшки И на платья дочерям Всё сама руками белыми Отбирает не спеша, И берёт кусками целыми — Вот так барыня-душа! „Что возьмёшь за серьги с бусами? Что за алую парчу?“ Я тряхну кудрями русыми, Заломлю — чего хочу! Навалит покупки кучею, Разочтётся — бог с тобой!.. А то раз попал я к случаю За рекой за Костромой. Именины были званые — Расходился баринок! Слышу, кличут гости пьяные: „Подходи сюда, дружок!“ Подбегаю к ним скорёхонько. „Что возьмёшь за короб весь?“ Усмехнулся я легохонько: „Дорог будет, ваша честь“. Слово за слово, приятели Посмеялись меж собой Да три сотни и отпятили, Не глядя, за короб мой. Уж тогда товары вынули Да в девичий хоровод Середи двора и кинули: „Подбирай, честной народ!“ Закипела свалка знатная. Вот так были господа: Угодил домой обратно я На девятый день тогда!» —

V

— Много ли вёрст до Гогулина?

— Да обходами три, а прямо-то шесть)

(Крестьянская шутка)
Хорошо было детинушке Сыпать ласковы слова, Да трудненько Катеринушке Парня ждать до Покрова. Часто в ночку одинокую Девка часу не спала, А как жала рожь высокую, Слёзы в три ручья лила! Извелась бы неутешная, Кабы время горевать, Да пора страдная, спешная — Надо десять дел кончать. Как ни часто приходилося Молодице невтерпёж, Под косой трава валилася, Под серпом горела рожь. Изо всей-то силы-моченьки Молотила по утрам, Лён стлала до тёмной ноченьки По росистым по лугам. Стелет лён, а неотвязная Дума на сердце лежит: «Как другая девка красная Молодца приворожит? Как изменит? как засватает На чужой на стороне?» И у девки сердце падает: «Ты женись, женись на мне! Ни тебе, ни свёкру-батюшке Николи не согрублю, От свекрови, твоей матушки, Слово всякое стерплю. Не дворянка, не купчиха я, Да и нравом-то смирна, Буду я невестка тихая, Работящая жена. Ты не нудь себя работою, Силы мне не занимать, Я за милого с охотою Буду пашенку пахать. Ты живи себе гуляючи За работницей женой, По базарам разъезжаючи, Веселися, песни пой! А вернёшься с торгу пьяненький — Накормлю и уложу! „Спи пригожий, спи, румяненький!“ — Больше слова не скажу. Видит бог, не осердилась бы: Обрядила бы коня Да к тебе и подвалилась бы: „Поцелуй, дружок, меня!..“» Думы девичьи заветные, Где вас все-то угадать? Легче камни самоцветные На дне моря сосчитать. Уж овечка опушается, Чуя близость холодов, Катя пуще разгорается… Вот и праздничек Покров! «Ой, пуста, пуста коробушка, Полон денег кошелёк. Жди-пожди, душа-зазнобушка, Не обманет мил-дружок!» Весел Ванька. Припеваючи, Прямиком домой идёт. Старый Тихоныч, зеваючи, То и дело крестит рот. В эту ночку не уснулося Ни минуточки ему. Как мошна-то пораздулася, Так бог знает почему Всё такие мысли страшные Забираются в башку. Прощелыги ли кабашные Подзывают к кабаку, Попадутся ли солдатики — Коробейник сам не свой: «Проходите с богом, братики!» — И ударится рысцой. Словно пятки-то иголками Понатыканы — бежит. В Кострому идут просёлками, По болоту путь лежит, То кочажником, то бродами. «Эх пословица-то есть: Коли три версты обходами, Прямиками будет шесть! Да в Трубе, в селе, мошейники Сбили с толку, мужики: „Вы подите, коробейники, В Кострому-то напрямки: Верных сорок с половиною По нагорной стороне, А болотной-то тропиною Двадцать восемь“. Вот оне! Чёрт попутал — мы поверили, А кто вёрсты тут считал?» — «Бабы их клюкою меряли, — Ванька с важностью сказал. — Не ругайся! Сам я слыхивал, Тут дорога попрямей». — «Дьявол, что ли, понапихивал Этих кочек да корней? Доведись пора вечерняя, Не дойдёшь — сойдёшь с ума! Хороша наша губерния, Славен город Кострома, Да леса, леса дремучие, Да болота к ней ведут, Да пески, пески сыпучие…» — «Стой-ка, дядя, чу, идут!»

VI

Только молодец и жив бывал.

(Старинная былина)
Не тростник высок колышется, Не дубровушки шумят, Молодецкий посвист слышится, Под ногой сучки трещат. Показался пёс в ошейничке, Вот и добрый молодец: «Путь-дорога, коробейнички!» — «Путь-дороженька, стрелец!» — «Что ты смотришь?» — «Не прохаживал Ты, как давеча в Трубе Про дорогу я расспрашивал?» — «Нет, почудилось тебе. Трои сутки не был дома я, Жить ли дома леснику?» — «А кажись, лицо знакомое», — Шепчет Ванька старику. «Что вы шепчетесь?» — «Да каемся, Лучше б нам горой идти. Так ли, малый, пробираемся В Кострому?» — «Нам по пути, Я из Шуньи». — «А далёко ли До деревни, до твоей?» — «Вёрст двенадцать. А по многу ли Поделили барышей?» — «Коли знать всю правду хочется, Весь товар несём назад». Лесничок как расхохочется! «Ты, я вижу, прокурат! Кабы весь, небось не скоро бы Шёл ты, старый воробей!» — И лесник приподнял коробы На плечах у торгашей. «Ой! легохоньки коробушки, Всё повыпродали, знать? Наклевалися воробушки, Полетели отдыхать!» — «Что, дойдём в село до ноченьки?» — «Надо, парень, добрести, Сам устал я, нету моченьки — Тяжело ружьё нести. Наше дело подневольное, День и ночь броди в лесу». И с плеча ружьё двуствольное Снял — и держит на весу. «Эх вы, стволики-голубчики! Больно вы уж тяжелы». Покосились наши купчики На тяжёлые стволы: Сколько ниток понамотано! В палец щели у замков. «Неужели, парень, бьёт оно?» — «Бьёт на семьдесят шагов». Деревенский, видно, плотничек Строил ложу — тяп да ляп! Да и сам Христов охотничек Ростом мал и с виду слаб. Выше пояса замочена Одежонка лесника, Борода густая склочена, Лычко вместо пояска. А туда же пёс в ошейнике, По прозванию Упырь. Посмеялись коробейники: «Эх ты, горе-богатырь!..» Час идут, другой. «Далёко ли?» — «Близко». — «Что ты?» У реки Курапаточки закокали. И детина взвёл курки. «Ай, курочки! важно щёлкнули, Хоть медведя уложу! Что вы, други, приумолкнули? Запоём для куражу!» Коробейникам не пелося: Уж темнели небеса, Над болотом засинелася, Понависнула роса. «День-деньской и так умелешься, Сам бы лучше ты запел… Что ты?.. эй! в кого ты целишься?» — «Так, я пробую прицел…» Дождик, что ли собирается, Ходят по небу бычки, Вечер пуще надвигается, Прытче идут мужики. Пёс бежит сторонкой, нюхает, Поминутно слышит дичь. Чу! как ухалицаухает, Чу! ребёнком стонет сыч. Поглядел старик украдкою: Парня словно дрожь берёт. «Аль спознался с лихорадкою?» — «Да уж три недели бьёт — Полечи!» — А сам прищурился, Словно в Ваньку норовит. Старый Тихоныч нахмурился: «Что за шутки! — говорит. — Чем шутить такие шуточки, Лучше песни петь и впрямь. Погодите полминуточки — Затяну лихую вам! Знал я старца еле зрячего, Он весь век с сумой ходил И про странника бродячего Песню длинную сложил. Ней от старости, ней с голоду Он в канавке кончил век, А живал богато смолоду, Был хороший человек, Вспоминают обыватели. Да его попутал бог: По ошибке заседатели Упекли его в острог: Нужно было из Спиридова Вызвать Тита Кузьмича, Описались — из Давыдова Взяли Титушку-ткача! Ждёт сердечный: „Завтра, нонче ли Ворочусь на вольный свет?“ Наконец и дело кончили, А ему решенья нет. „Эй, хозяйка! нету моченьки. Ты иди к судьям опять! Изойдут слезами оченьки, Как полотна буду ткать?“ Да не то у Степанидушки Завелося на уме: С той поры её у Титушки Не видали уж в тюрьме. Захворала ли, покинула, — Тит не ведал ничего. Лет двенадцать этак минуло — Призывают в суд его. Пред зерцалом, в облачении Молодой судья сидел. Прочитал ему решение, Расписаться повелел И на все четыре стороны Отпустил — ступай к жене! „А за что вы, чёрны вороны, Очи выклевали мне?“ Тут и сам судья покаялся: „Ты прости, прости любя! Вправду ты задаром маялся, Позабыли про тебя!“ Тит — домой. Поля не ораны, Дом растаскан на клочки, Продала косули, бороны, И одёжу, и станки, С барином слюбилась жёнушка, Убежала в Кострому. Тут родимая сторонушка Опостылела ему. Плюнул! Долго не разгадывал, Без дороги в путь пошёл. Шёл — да песню эту складывал, Сам с собою речи вёл. И говаривал старинушка: „Вся-то песня — два словца, А запой её, детинушка, Не дотянешь до конца! Эту песенку мудрёную Тот до слова допоёт, Кто всю землю, Русь крещёную, Из конца в конец пройдёт“. Сам её Христов угодничек Не допел — спит вечным сном. Ну! подтягивай, охотничек! Да иди ты передом! Песня убогого странника Я лугами иду — ветер свищет в лугах: Холодно, странничек, холодно, Холодно, родименькой, холодно! Я лесами иду — звери воют в лесах: Голодно, странничек, голодно, Голодно, родименькой, голодно! Я хлебами иду — что вы тощи, хлеба? С холоду, странничек, с холоду, С холоду, родименькой, с холоду! Я стадами иду: что скотинка слаба? С голоду, странничек, с голоду, С голоду, родименькой, с голоду! Я в деревню: мужик! ты тепло ли живёшь? Холодно, странничек, холодно, Холодно, родименькой, холодно! Я в другую: мужик! хорошо ли ешь, пьёшь? Голодно, странничек, голодно, Голодно, родименькой, голодно! Уж я в третью: мужик! что ты бабу бьёшь? С холоду, странничек, с холоду, С холоду, родименькой, с холоду! Я в четверту: мужик! что в кабак ты идёшь? С голоду, странничек, с голоду, С голоду, родименькой, с голоду! Я опять во луга — ветер свищет в лугах: Холодно, странничек, холодно, Холодно, родименькой, холодно! Я опять во леса — звери воют в лесах: Голодно, странничек, голодно, Голодно, родименькой, голодно! Я опять во хлеба, — Я опять во стада», — и т. д. Пел старик, а сам поглядывал: Поминутно лесничок То к плечу ружьё прикладывал, То потрогивал курок. На беду, ни с кем не встретишься! «Полно петь… Эй, молодец! Что отстал?.. В кого ты метишься? Что ты делаешь, подлец!» — «Трусы, трусы вы великие!» — И лесник захохотал (А глаза такие дикие!). «Стыдно! — Тихоныч сказал. — Как не грех тебе захожего Человека так пугать? А ещё хотел я дёшево Миткалю тебе продать!» Молодец не унимается, Штуки делает ружьём, Воем, лаем отзывается Хохот глупого кругом. «Эй, уймись! Чего дурачишься? — Молвил Ванька. — Я молчу, А заеду, так наплачешься, Разом скулы сворочу! Коли ты уж с нами встретился, Должен честью проводить». А лесник опять наметился. «Не шути!» — «Чаво шутить!» — Коробейники отпрянули, Бог помилуй — смерть пришла! Почитай что разом грянули Два ружейные ствола. Без словечка Ванька валится, С криком падает старик… В кабаке бурлит, бахвалится Тем же вечером лесник: «Пейте, пейте, православные! Я, ребятушки, богат; Два бекаса ныне славные Мне попали под заряд! Много серебра и золотца, Много всякого добра Бог послал!» Глядят, у молодца Точно — куча серебра. Подзадорили детинушку — Он почти всю правду бух! На беду его — скотинушку Тем болотом гнал пастух: Слышал выстрелы ружейные, Слышал крики… «Стой! винись!..» И мирские и питейные Тотчас власти собрались. Молодцу скрутили рученьки: «Ты вяжи меня, вяжи, Да не тронь мои онученьки!» — «Их-то нам и покажи!» — Поглядели: под онучами Денег с тысячу рублей — Серебро, бумажки кучами. Утром позвали судей, Судьи тотчас всё доведали (Только денег не нашли!), Погребенью мёртвых предали, Лесника в острог свезли…

Август 1861

Мороз, красный нос*

Посвящаю моей сестре

Анне Алексеевне.

Ты опять упрекнула меня, Что я с музой моей раздружился, Что заботам текущего дня И забавам его подчинился. Для житейских расчетов и чар Не расстался б я с музой моею, Но бог весть, не погас ли тот дар, Что, бывало, дружил меня с нею? Но не брат еще людям поэт, И тернист его путь, и непрочен, Я умел не бояться клевет, Не был ими я сам озабочен; Но я знал, чье во мраке ночном Надрывалося сердце с печали, И на чью они грудь упадали свинцом, И кому они жизнь отравляли. И пускай они мимо прошли, Надо мною ходившие грозы, Знаю я, чьи молитвы и слезы Роковую стрелу отвели… Да и время ушло, — я устал… Пусть я не был бойцом без упрека, Но я силы в себе сознавал, Я во многое верил глубоко, А теперь — мне пора умирать… Не затем же пускаться в дорогу, Чтобы в любящем сердце опять Пробудить роковую тревогу… Присмиревшую музу мою Я и сам неохотно ласкаю… Я последнюю песню пою Для тебя — и тебе посвящаю. Но не будет она веселей, Будет много печальнее прежней, Потому что на сердце темней И в грядущем еще безнадежней… Буря воет в саду, буря ломится в дом, Я боюсь, чтоб она не сломила Старый дуб, что посажен отцом, И ту иву, что мать посадила, Эту иву, которую ты С нашей участью странно связала, На которой поблекли листы В ночь, как бедная мать умирала… И дрожит и пестреет окно… Чу! как крупные градины скачут! Милый друг, поняла ты давно — Здесь одни только камни не плачут… …

Часть первая

Смерть крестьянина

I
Савраска увяз в половине сугроба,— Две пары промерзлых лаптей Да угол рогожей покрытого гроба Торчат из убогих дровней. Старуха, в больших рукавицах, Савраску сошла понукать. Сосульки у ней на ресницах, С морозу — должно полагать.
II
Привычная дума поэта Вперед забежать ей спешит: Как саваном, снегом одета, Избушка в деревне стоит, В избушке — теленок в подклети, Мертвец на скамье у окна; Шумят его глупые дети, Тихонько рыдает жена. Сшивая проворной иголкой На саван куски полотна, Как дождь, зарядивший надолго, Негромко рыдает она.
III
Три тяжкие доли имела судьба, И первая доля: с рабом повенчаться, Вторая — быть матерью сына раба, А третья — до гроба рабу покоряться,   И все эти грозные доли легли   На женщину русской земли. Века протекали — все к счастью стремилось, Все в мире по нескольку раз изменилось, Одну только бог изменить забывал   Суровую долю крестьянки. И все мы согласны, что тип измельчал   Красивой и мощной славянки.   Случайная жертва судьбы!   Ты глухо, незримо страдала,   Ты свету кровавой борьбы   И жалоб своих не вверяла,— Но мне ты их скажешь, мой друг! Ты с детства со мною знакома. Ты вся — воплощенный испуг, Ты вся — вековая истома!   Тот сердца в груди не носил,   Кто слез над тобою не лил!
IV
Однако же речь о крестьянке Затеяли мы, чтоб сказать, Что тип величавой славянки Возможно и ныне сыскать. Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях, С походкой, со взглядом цариц,— Их разве слепой не заметит, А зрячий о них говорит: «Пройдет — словно солнце осветит! Посмотрит — рублем подарит!» Идут они той же дорогой, Какой весь народ наш идет, Но грязь обстановки убогой К ним словно не липнет. Цветет Красавица, миру на диво, Румяна, стройна, высока, Во всякой одежде красива, Ко всякой работе ловка. И голод и холод выносит, Всегда терпелива, ровна… Я видывал, как она косит: Что взмах — то готова копна! Платок у ней на ухо сбился, Того гляди косы падут. Какой-то парнек изловчился И кверху подбросил их, шут! Тяжелые русые косы Упали на смуглую грудь, Покрыли ей ноженьки босы, Мешают крестьянке взглянуть. Она отвела их руками, На парня сердито глядит. Лицо величаво, как в раме, Смущеньем и гневом горит… По будням не любит безделья. Зато вам ее не узнать, Как сгонит улыбка веселья С лица трудовую печать. Такого сердечного смеха, И песни, и пляски такой За деньги не купишь. «Утеха!» Твердят мужики меж собой. В игре ее конный не словит, В беде — не сробеет, — спасет; Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет! Красивые, ровные зубы, Что крупные перлы, у ней, Но строго румяные губы Хранят их красу от людей — Она улыбается редко… Ей некогда лясы точить, У ней не решится соседка Ухвата, горшка попросить; Не жалок ей нищий убогий — Вольно ж без работы гулять! Лежит на ней дельности строгой И внутренней силы печать. В ней ясно и крепко сознанье, Что все их спасенье в труде, И труд ей несет воздаянье: Семейство не бьется в нужде, Всегда у них теплая хата, Хлеб выпечен, вкусен квасок, Здоровы и сыты ребята, На праздник есть лишний кусок. Идет эта баба к обедне Пред всею семьей впереди: Сидит, как на стуле, двухлетний Ребенок у ней на груди, Рядком шестилетнего сына Нарядная матка ведет… И по сердцу эта картина Всем любящим русский народ!