Теперь я все понимаю. Дело было не в этом, да, папа? Теперь, когда, так сказать, отступать некуда, давай поговорим начистоту. Я не могу на тебя сердиться. Я практически уверен — ты только что заплатил жизнью за мое спасение. Но дело было не в том, чтобы мне никто не завидовал. Это просто благовидный предлог. Дело было в том, чтобы меня никто не заметил. Дело было в том, чтобы не выигрывать олимпиады по физике и соревнования по легкой атлетике. Не привлекать к себе лишнего внимания. Не попадать в газеты и не мелькать по радио и телевизору.

Потому что меня искали.

Кто? Не знаю.

Почему эти люди хотели убить меня? Меня, Джека Даниэльсона? Симпатягу, с какой стороны ни взгляни? Не знаю.

Но — хотели. И вот что скверно. Они начали охотиться на меня не сегодня — они искали меня уже давно. Они искали меня уже тогда, когда я был в третьем классе и папа сказал, чтобы я не выигрывал школьный конкурс грамотеев, потому что победитель должен был поехать на всеамериканскую олимпиаду по правописанию. «Неужели ты хочешь быть ходячим орфографическим словарем? — смеялся папа. — Уступи кому-нибудь эту честь, сынок».

Ты оберегал меня, папа. Даже тогда. Потому что меня уже искали.

Даже тогда. Десять лет назад.

Так какой мой следующий ход? Позвонить в полицию и все рассказать? Логичный, стандартный алгоритм при любой опасности, но в данном случае, наверное, не самая правильная мысль. Причина первая: папа в полицию не поехал. А мог бы. В местный участок. Гораздо ближе и легче, чем бешеная гонка к реке. Но папа решил не обращаться в полицию, а он-то знал, что происходит. Так что лучше последовать его примеру. Вторая причина: когда обращаешься в полицию, все, что ты говоришь, трубят на всех частотах. По радио. По компьютеру. Так полиция и работает. Распространяет информацию. А тебя как раз разыскивают, чтобы убить. Так что, если собираешься идти в полицию, лучше сразу нарисуй на вершине горы мишень и стой в середине, размахивая флагом.

Ладно, другой вариант. Связаться с Пи-Джей. Или с ребятами из команды и друзьями. И что им рассказать? Байку, которой ты сам в жизни бы не поверил, не случись она с тобой лично?

И к тому же, может быть, навлечь на них опасность? Потому что те, кто тебя ищет, умеют, хотят и могут убивать. Поэтому любой, к кому ты пойдешь, станет возможным источником информации о тебе.

Прости, Пи-Джей. Я тебя и правда люблю. Обычно ты бываешь права, но сегодня ошиблась. Лучшего момента не будет. Мы упустили наш шанс.

Река широка и темна. Воспоминания о Пи-Джей. Первый поцелуй. Предпоследний класс. Не где-нибудь, а под зрительскими скамьями в школьном спортивном зале. Пришли туда поболтать. Мы просто друзья. Нашли тихое местечко. Темно. Металлические опоры. Сидим на деревянном полу. Грязновато, но нам-то что. В зале просторно и тихо. Сплетничаем. И вдруг глаза встречаются. Головы наклоняются. Носы касаются друг друга. Губы к губам. Легонько, сильно, накрепко. Потом отшатываемся. Глядим друг на друга. Неуверенно улыбаемся. А потом смеемся — оба смеемся.

Какая была радость. Чистая радость. Потом второй поцелуй. Не такой робкий. Исследуем только что открытую территорию.

Стихотворные строчки. Теннисон, [1] да? Всегда любил стихи. Наизусть помню целую кучу. Стоит прочитать хорошую строчку, и уже не забуду.

Стою на носу и чувствую, как палуба опускается и поднимается.

Проплыл под мостом. В небе впереди зарево.

Манхэттен? Наверное. До него еще много миль, но он уже виднеется и чувствуется. Город, который никогда не спит.

Над головой птица. Чайка? Альбатрос? Лети отсюда! Кыш! Я дорожу уединением. Оставь меня с моими воспоминаниями и с моими печалями.

На берегах появились огни. Пригороды Нью-Йорка.

Папа с мамой редко возили меня сюда. Хедли всего в пятидесяти милях вверх по реке, но это другой мир. Очень уж Манхэттен большой, говорил папа. Слишком много народу, и все сидят друг у друга на головах. Дышать нечем. Слишком много машин. Слишком опасно.

И это говорил человек, который, как выяснилось, водит машину, как чемпион Национальной ассоциации гонок, и стреляет, как Джесси Джеймс. Но тогда я ему верил. И всегда был чуточку деревенщиной. Когда был маленький, ловил ужей и лягушек. Лазил на деревья. Рыбачил. «Скаут-орел». [2] Кому он нужен, этот Манхэттен?

У меня перехватывает дыхание. Это мост Джорджа Вашингтона, подсвеченный, словно волшебные врата. А за ним — огни, небоскребы и миллионы, миллионы людей, которые никогда не спят, потому что, черт подери, у них куча дел.