Государственное управление по охране памятников старины подчеркивало, что люди, как учит нас опыт истории, осуществив то или иное мероприятие, мотивы которого не вполне очевидны всем и каждому, обычно много раньше, чем через сто лет, забывают о целях данного мероприятия и совершенно независимо от прежних своих решений и веских соображений поступают в соответствии с более разумными требованиями новой эпохи — вследствие чего не исключен риск, что изгородь вокруг данного района довольно скоро — ну, скажем, лет через двадцать пять — будет снесена, и район будет застроен жилыми домами с большими коммунальными квартирами (к тому же в прессе уже обсуждалась нерациональность всякого рода старомодных заборов), вследствие чего не исключена возможность, что такой дом, по поденный на оставшихся в земле минах, в один прекрасный день взлетит на воздух и — если это произойдет зимой, и особенно ночью, когда все спят, — обрушит неисчислимые беды на головы своих жильцов. Главное управление сельского хозяйства заявляло, что они ничего не имеют против предложения как такового, но что если военные власти требуют компенсации за счет пахотных земель, то таковые, в свою очередь, следует возместить лесными угодьями или — еще лучше — пахотными же землями, которые в этом случае придется отобрать у какой-нибудь соседней страны, поскольку в нашей стране их ровно столько, сколько имеется, и больше взять неоткуда. Управление по делам королевских земель дало mutatis mutandis, заключение, подобное заключению Управления сельского хозяйства, предложив, кроме того, чтобы король направил дело на пересмотр генералу с целью рассмотрения возможности рекомпенсации. В повторном заключении Генштаба говорилось, что они отлично понимают, на что намекают ревнители земельных угодий, что они, в той мере, в какой речь здесь может идти о новых, обременительных для военного бюджета расходах по дальнейшему разбирательству дела, предложение это вообще отклоняют, но что в той мере, в какой это касается чисто практической стороны дела, а именно приобретения у соседней страны подходящих земель, они согласны, это задача чисто военная, и они охотно ею займутся; тем более что подобная операция продемонстрировала бы насущность проблемы военной обороны, а значит, и проблемы расширения территории учебных плацев.

Одним словом, король получил множестве самых разных ответов, которые его совсем сбили с панталыку. Попробуй реши, как тут быть. Много было таких, кто считал, что единственное возможное решение вопроса — начать войну и таким путем возместить утерянное поле. В сущности, это ведь и справедливо: не будь соседняя страна так неудачно расположена, вообще бы не возникло необходимости держать в целях обороны армию.

Теперь же эта самая армия во время своих полевых учений случайно заминировала целое поле, которое хочешь не хочешь, а приходится чем-то возмещать. Следовательно, не будь рядом соседней страны, не было бы и надобности в компенсации поля. Будет только справедливо, если эта соседняя страна хоть в малой степени посодействует решению проблемы.

Генерал, однако, и слышать не хотел о всяких таких вещах, ужасно он этого не любил. Война, правда, была его специальностью, но, во-первых, он был стар, во-вторых, он слышал, что от войны много неудобств, в-третьих же, полагал, что гораздо приятней попытаться спасти свою страну без всякой войны. И он спросил, не возьмется ли кто добровольно разминировать поле. Прекрасный Принц, не без тревоги следивший по газетам за ходом дела, почувствовал, что перед ним открывается прекрасная возможность отблагодарить и генерала, и короля, и самого себя, и подал рапорт.

И вот, покуда столпившиеся на пригорке пресса, телевидение, Генштаб и некто, представлявший короля, — сам король совершенно не выносил вида крови и растерзанного мяса, — стояли, глядя в бинокли, Прекрасный Принц вышел на поле и принялся за разминирование. Зрелище было жутко захватывающее.

Он продвигался по полю, вооружившись специальным прибором, но полагался в основном на свою старую верную палку, вырезанную еще в детстве, с кончиком достаточно гибким, чтоб не потревожить мину, но достаточно в то же время твердым, чтобы обнаружить ее местонахождение. Одним словом, ему понадобился час, чтоб отыскать первую. Осторожненько выковырял он ее руками из земли, ощупал, ловко извлек все четыре запала, а затем поднял над головой и с торжествующим видом швырнул на то место, куда позже накидал целую кучу мин.

На пригорке все закричали «ура!» и принялись танцевать, а Прекрасного Принца тотчас подозвали к тому, кто представлял короля, и дали выпить бокал шампанского в честь его первой победы. После чего он спустился обратно, и продолжал свое занятие, и обезвредил в тот день десять мин, о чем назавтра появились сообщения во всех газетах.

Назавтра же на пригорке снова появились генерал и какая-то часть репортеров. Но королевского представителя на сей раз не было. Не было и телевидения. Прошла неделя или что-то около того, и газеты почти перестали про это писать, хотя, правда, и сообщали в кротких заметочках, сколько мин он извлек тогда-то или тогда-то, а в двух случаях, когда выходило в общей сложности в первый раз 100, а во второй 500, написали чуточку побольше.

И настал день, когда последнюю из тех мин, что помечены были в акте минирования, заактировали как извлеченную, и Прекрасный Принц вышел в поле и окинул его взглядом. Он чувствовал себя полководцем, выигравшим сражение с полем. Приятны были ему, конечно, и похвалы, и слава, но сильнее всего в тот момент было охватившее его чувство облегчения, он только теперь почувствовал, до чего же все это время боялся и как хорошо, что не надо больше бояться. А уже под вечер он возвращался обратно через поле и споткнулся, и оказалось, что это мина, не учтенная, не заактированная при минировании, и соответственно не извлеченная при разминировании, а теперь вот она взлетела на воздух и увлекла за собой всю левую ногу Прекрасного Принца.

Итак, он отправился в больницу, и генерал, король и товарищи прислали ему туда цветы. Разумеется, ему жаль было своей отличной левой ноги, но нога, думалось ему вместе с тем, с избытком компенсируется, во-первых, тем, что ему удалось предотвратить войну, во-вторых же, трогательным вниманием, которым его окружили.

Выйдя из больницы, он прекрасно сознавал — и все это прекрасно сознавали, — что солдатом ему уже не быть. Надо заняться чем-нибудь другим. Но не мог же он заниматься чем попало, и, кроме того, ему ведь было очень больно, когда оторвало ногу, а главное, результат — увечье, инвалидность и ограниченная трудоспособность. И он обратился в учреждение, ведавшее пособиями для военнослужащих, и сказал, что вот, мол, не причитается ли ему теперь какое возмещение. И там ему вначале сказали, что ж, возможно. Надо только прежде разобраться, какие на сей счет существуют инструкции — сколько именно, и на каких основаниях, и, прежде всего, причитается ли.

Тогда Прекрасный Принц сказал, что ведь случилось-то это при исполнении служебных обязанностей, он ведь дело делал. Но ему ответили, что это еще вопрос, ведь взялся-то он за это дело добровольно, и, в сущности, можно еще поспорить, при исполнении ли то было служебных обязанностей.

Тогда он сказал, что он, во всяком случае, так считал и что он в течение всего времени получал за это жалованье. И тогда ему сказали, что в таком случае можно еще, видимо, поспорить, не следует ли, наоборот, вычесть с него жалованье за то, что он делал, так сказать, сверх программы, а они, между прочим, слыхали, что ему еще и на телевидении заплатили, когда он там рассказывал, как он все это проделал. Но так далеко заходить они, разумеется, не намерены, они намерены лишь строго придерживаться вопроса, служебные ли это были обязанности, может ли это быть квалифицировано как служебные обязанности такого рода, чтобы это давало право на возмещение ущерба в связи с производственной травмой. Далее, они ведь должны, как он сам понимает, выяснить, нет ли здесь и его собственной вины — в смысле простой ли неосторожности, халатности ли, а то и преднамеренности, с целью уклонения от воинской службы.