Шрифт:
А теперь вспомним, что адмирал резко остановился, какое-то мгновение помолчал и бросил комбригу:
— Наведите на бригаде порядок, товарищ капитан первого ранга! — сказал, как отрубил, и быстро зашагал прочь.
Комбриг растерянно, не понимая, что произошло, проводил недоуменным взглядом адмирала, пожал плечами и стоял бы так в полнейшем изумлении, если бы кто-то из подчиненных не подсказал:
— Гюйс, товарищ комбриг… Гюйс…
Комбриг глянул на нос лодки, на развевающееся над ним кумачовое полотнище, и лицо его начало тоже приобретать кумачовый оттенок: новехонький гюйс на «С-274» трепыхался, перевернутый низом вверх. И никто этого не заметил раньше!
— Раззявы!!! — рявкнул Шукарев и крупной рысью устремился к ведущему на лодку трапу. Вслед за ним нога в ногу заторопился и Логинов. Лицо его было расстроенным, виноватым. Надо же такому случиться, да еще в день смотра!
Офицеры штаба незаметно куда-то испарились: они знали, что комбриг будет сейчас «выдавать» всем подряд — виновным и невиновным.
Первым на глаза Шукареву попался Березин, встретивший комбрига, как это и положено, командой «Смирно». Шукарев сначала окинул долговязого старпома яростным взглядом, а потом зло улыбнулся и обернулся к Логинову, как бы приглашая его в свидетели:
— Во! Все ясно! Кто здесь командует? Академики! Математики!
Кто-то из «флажков» [2] за спиной Шукарева огорченно вздохнул:
— Ну сейчас раскочегарится…
Говорят, пришла беда — отворяй ворота. Через два часа после утреннего конфуза другой молодой командир из его же бригады при перешвартовке не справился с сильным прижимным ветром, судно навалилось на другую подводную лодку и помяло ей цистерну главного балласта.
Эти два прискорбных события и явились причиной созыва комбригом экстренного совещания. В кабинете Шукарева грохотали октавистые переливы комбриговского баса. Стены кабинета сотрясались, а портреты флотоводцев, развешанные на них, подпрыгивали от его трубного рыка. Комбриг вошел «в режим самозавода», как окрестил это душевное состояние своего начальника беспощадно злой на язык флагмех бригады. Шукарев подскакивал на стуле, багровел, с размаху бухал огромной в рыжих волосинках лапищей по крышке утробно гудящего письменного стола.
2
«Флажок» — флагманский специалист (жарг.).
Комбриг ярился, а командиры подводных лодок и офицеры штаба сидели, потупя головы, и… ухмылялись. Они ухмылялись потому, что знали своего комбрига лучше, чем он себя. За крикливостью и грубостью Шукарев, словно краб под хитиновым панцирем, скрывал от всех мягкую и незлопамятную душу. Еще в первые лейтенантские годы нарвался он по своей мягкосердечности разок-другой на крупные неприятности и понял, что всегда найдется кто-нибудь, кто не прочь будет использовать его доброту ему же во зло. Понял и создал тогда для себя стереотип этакого рубахи-командира. С той поры в Шукареве жило как бы два человека: один, выдуманный им, был хамоват, бранчлив, любил порисоваться тем, что он прямой мужик, и под эту «прямоту» мог безокольно ляпнуть в глаза любому самую что ни на есть обидную правду-матку. За это одни терпеть его не могли, другие перед ним преклонялись, но все побаивались. Другой же, истинный Шукарев, тяжко переживал грубость первого, мучительно и долго казнил себя в душе, старался как-то незаметно загладить вину перед обиженными.
Он терзался, пряча свое раздвоение ото всех. Ему думалось, что никто об этом раздвоении не догадывается, что оно — его наисокровеннейшая тайна. Однако секретом это не было ни для кого, и его шумные разносы подчиненные воспринимали как июльские грозы: страшно, пока грохочет над головой, а прокатится гроза чуть дальше — вновь становится спокойно и тихо.
И еще они ухмылялись потому, что понимали комбрига: кипел он сегодня не по очень серьезным поводам, но явно несвоевременным для него — несколько дней назад его представили к адмиральскому званию, и каждое, даже мушиное, пятнышко на репутации бригады могло отдалить его мечту о широком адмиральском погоне.
Закончив разгон, комбриг хотел было по стародавней привычке ввернуть словечко посоленее, но метнул осторожный взгляд на своего нового зама по политической части и замолчал. Посопел малость, в последний раз и уже не сильно шлепнул ладонищей по столу и протрубил:
— Детский сад, а не бригада… — И еще посопев, добавил: — Все свободны.
А когда офицеры молча заторопились к двери, комбриг приказал:
— Логинов, останься!
Шукарев подошел к окну, обвел тяжелым взглядом промоклое небо, раскисший двор, поморщился: именно в этот момент мимо окна проскочили его командиры, они дружно над чем-то хохотали.
— Молодежь… — раздраженно пробурчал комбриг. — Хоть кол на голове теши!
Он оставил в кабинете Логинова — своего друга, однако начинать разговор с ним не хотел, пока не схлынет раздражение. Но оно вновь затопило его при виде командиров. К тому же Шукарев был крайне недоволен собой: как же, сегодня вновь он вынужден был наступить себе на язык и не облегчил душу из-за этого молокососа зама! Когда Шукарев уже командовал лодкой, Золотухин — его новый замполит — еще бегал в школу. И этот-то мальчишка смел его одергивать!
Впервые произошло это спустя неделю после того, как к Шукареву на бригаду пришел заместителем по политической части этот самый Золотухин, щуплый, не по должности застенчивый капитан второго ранга. Тогда тоже были какие-то неприятности, и комбриг выдал виновным по первое число. После совещания Золотухин остался в кабинете Шукарева и начал вдруг рассказывать ему какую-то совсем не относящуюся к делу байку.
— Когда я только что поступил в училище, нас всех, курсантов-первокурсников, послали на лесозаготовки. Училищу нужны были дрова. Ну вы сами, Юрий Захарович, знаете ленинградскую осень — слякоть, морось, ветры. Жили мы в лесу в палатках. Холодно, голодно. Разбили нас на бригады по три человека. На бригаду одна пила и один топор, а норма — десять кубов в день. Причем валить можно было только сухостой. Словом, с первого же дня мы поняли, что служба — далеко не мед.