По-моему, Джимми знал, что до старости ему не дожить.

— Я должен успеть как можно больше и быстрее. Ты со мной, Веснушка? — спрашивал он.

— Всегда, — честно отвечала я. — Всегда.

Но я не сошла вслед за ним в могилу. Я осталась здесь, как и предсказывал Джимми.

«Я позабочусь о тебе, Веснушка», — часто повторял он. В таких разговорах он всегда называл меня прозвищем, которое придумал при первой встрече: на носу у меня целая россыпь веснушек.

Слыша «я позабочусь о тебе», я никогда не придавала его словам особого значения. Обо мне Джимми заботился постоянно. Он предугадывал мои желания задолго до того, как они появлялись у меня. Джимми объяснял: «Я знаю тебя лучше, чем ты — саму себя».

Он говорил правду. Но если уж на то пошло, мне никогда не хватало времени узнать себя получше. Мотаясь вслед за Джимми по всему свету, я не могла выкроить ни минутки, чтобы просто сесть и задуматься.

Джимми знал меня и заботился обо мне. Но не как принято среди людей, а так, как нужно мне. Он не оставил меня богатой вдовой, вокруг которой увиваются толпы холостяков. Нет, деньги и все свои двенадцать бешено дорогих особняков он оставил двум единственным в мире людям, которых по-настоящему ненавидел: своим старшим сестре и брату.

А мне досталась от Джимми запущенная, заросшая бурьяном ферма в виргинской глуши — недвижимость, о существовании которой у мужа я и не подозревала, — и записка: «Узнай всю правду о том, что случилось, — ладно, Веснушка? Сделай это ради меня. И помни: я тебя люблю. Где бы ты ни была, что бы ни делала, всегда помни, что я тебя люблю».

Впервые увидев ту самую ферму, я разрыдалась. Последние шесть недель я выдержала лишь потому, что гадала, каким оно окажется, мое наследство. Мне представлялась очаровательная бревенчатая избушка с высоким каменным дымоходом у одного торца. Веранда с грубоватыми креслами-качалками, лужайка перед крыльцом, розовые лепестки, осыпающиеся на ветру.

И несколько акров пологих холмов, засаженных деревьями и кустами малины — ухоженными, аккуратно подрезанными, сгибающимися под тяжестью спелых плодов и ягод.

Но моим глазам предстал кошмар прямиком из шестидесятых годов прошлого века. Дом оказался двухэтажным, обитым зеленой вагонкой, которую не меняли ни разу с момента постройки. Ни грозы, ни солнце, ни снег и ни время не оставили на ней никакого следа. Она по-прежнему имела все тот же блеклый, тошнотворный оттенок зеленого цвета, как и много лет назад, когда ее только привезли сюда.

У одной стены разрослись какие-то ползучие растения, похожие на плющ, но не из тех, что придают домам старомодный и уютный вид. Эти плети выглядели так, словно угрожали задушить дом, сожрать его живьем, переварить и отрыгнуть в виде мерзкой зеленой массы.

— Его можно привести в порядок, — негромко заметил стоящий рядом Филипп.

После смерти Джимми миновало несколько недель, и слово «ад» лишь приблизительно передавало, через что я прошла.

Когда самолет Джимми рухнул, ни кто иной, как Филипп разбудил меня среди ночи. Признаться, его появление шокировало меня. Как жена Джимми, я была неприкосновенна. Мужчины, которыми он себя окружал, прекрасно понимали, что будет, если им взбредет в голову делать мне авансы. И не только с сексуальными, но и с любыми другими намерениями. Никто из мужчин и женщин, работавших на Джимми, ни разу не просил меня вступиться за них перед мужем. Каждый уволенный знал: стоит ему обратиться ко мне с просьбой урезонить Джимми, — и ему грозит кое-что похуже увольнения.

Так что когда я проснулась оттого, что юрист Джимми коснулся моего плеча, я сразу поняла: что-то случилось. Войти в мою спальню и надеяться дожить до рассвета мог лишь тот, кто твердо знал, что Джимми мертв.

— Но как?.. — воскликнула я, мгновенно стряхнув с себя сон и стараясь вести себя, как подобает взрослому человеку.

Внутри у меня все тряслось. Нет-нет, этого не может быть, твердила я себе. Джимми слишком большой, слишком энергичный, чтобы… чтобы… Это слово я не могла выговорить даже мысленно.

— Вам надо немедленно одеться, — сказал Филипп. — Будем хранить тайну, сколько сможем.

— Джимми ранен? — полным надежды голосом спросила я.

Может, он на больничной койке и зовет меня! Но, еще не успев договорить, я поняла, что надеюсь зря. Джимми знал, как я тревожусь за него. «Да я лучше дам ногу на отсечение, чем заставлю тебя нервничать», — часто повторял он. Джимми видеть не мог, как я извожусь оттого, что он курит, пьет, сутками обходится без сна.

— Нет! — жестким ледяным голосом отрезал Филипп, буравя меня взглядом. — Джеймса нет в живых.

Мне захотелось лишиться чувств. Захотелось снова нырнуть под теплое одеяло и уснуть. И проснуться, почувствовав, что Джимми рядом, просовывает широкую лапищу под мою ночную рубашку и смешит меня довольным урчанием.

— Горевать вам пока некогда, — продолжал Филипп. — Мы едем в магазин.

Эти слова выбили меня из состояния шока.

— Вы с ума сошли? — спросила я. — Сейчас четыре часа утра!

— Я договорился, чтобы для нас открыли магазин. Ну, одевайтесь! — приказал он. — Нельзя терять время.