Только после того, как население гетто было сокращено до 60 тысяч человек, оставшиеся в живых решили вступить с нацистами в смертный бой. Восстание в Варшавском гетто было поднято без всякой надежды на победу и со слабой надеждой остаться в живых. Евреям почти нечем было сражаться с вооруженными до зубов немецкими солдатами, а польское подполье — само полное антисемитов — практически не оказало никакой помощи своим соотечественникам-евреям. Группам евреев удалось в процессе подготовки к восстанию соорудить подземные бункера.

Нацисты наметили последнюю отправку обитателей гетто на 19 апреля 1943 г., в первую ночь Песаха (обращать радостные еврейские праздники в дни траура было традиционным приемом нацистов). Нацистские войска под командованием генерала Юргена Штрупа вошли на территорию гетто ровно в три часа ночи. Но тут они столкнулись с вооруженным сопротивлением и отступили.

В течение нескольких последующих дней нацисты начали поджигать гетто, здание за зданием. Евреи по-прежнему укрывались в бункерах, которые вскоре превратились в ад из-за бушевавшего наверху огня. Немецкие солдаты швыряли в бункера ручные гранаты и использовали слезоточивый газ, так что в конце концов почти все евреи были вынуждены покинуть их. Весьма примечательно, что многим, выскочив наружу, еще удавалось хотя бы раз выстрелить по первому увиденному ими солдату, хотя евреи были ослаблены и часто находились на грани обморока.

16 мая, через 27 дней после начала восстания, Штруп заявил, что полностью ликвидировал Варшавское гетто.

Героическое восстание потерпело поражение. Оно, несомненно, было заранее обречено: несколько сот пистолетов, винтовок и «коктейли Молотова» (бутылки с зажигательной смесью) не могли остановить регулярные войска, в распоряжении которых имелись танки и станковые пулеметы. О восстании, однако, быстро узнали во всей Европе и в целом мире, и с тех пор оно служит источником вдохновения для всех евреев. В своем письме, тайно переправленном из гетто на четвертый день восстания, руководитель восстания Мордехай Анилевич писал: «Главное — осуществилась мечта моей жизни: я дожил до того дня, когда евреи в гетто встали на свою защиту и повели борьбу во всем ее величии и славе».

«Восстание в Варшавском гетто, — отмечает историк Исраэль Гутман, — явилось первым в оккупированной Европе выступлением городского населения (против нацистов)».

Дней за десять до отправки детей Корчак записал в дневнике: «Сегодня… тот самый день, когда я взвешиваю детей перед завтраком. Сейчас, я думаю, впервые я не хочу узнать, сколько они весили на прошлой неделе».

Антисемитизм антинацистского польского подполья не поддается описанию. Историк Йегуда Бауэр отмечает: «Генерал Бур-Коморовский, командующий (польской) подпольной Армией Крайовой… 15 сентября 1943 года издал приказ, прямо предписывающий уничтожение еврейских партизанских групп, сражавшихся в польских лесах, обвинив их в бандитизме». Когда евреи Варшавского гетто обратились к Армии Крайовой за оружием, чтобы сразиться с нацистами, то получили в общей сложности 70 пистолетов, 1 ручной пулемет и 1 автомат, и это от армии, которая заявляла в 1941 г., что располагает 566 станковыми пулеметами, 1097 ручными пулеметами, 31 391 винтовкой и 5 миллионами единиц боеприпасов.

Нюрнберге перед судом за преступления, совершенные Германией во время Второй мировой войны, предстал двадцать один нацистский руководитель. Международный трибунал включал судей из Соединенных Штатов, Англии, Франции и Советского Союза. Самый главный из всех нацистов, Адольф Гитлер, оказался вне юрисдикции этого суда: 30 апреля 1945 г., за неделю до капитуляции Германии, он покончил с собой.

В Нюрнберге заслушано значительное число свидетельских показаний о концлагерях и систематическом убийстве евреев и других заключенных. Большинство некогда самодовольных нацистских лидеров защищали себя ссылками на то, что они якобы ничего не знали о Катастрофе или что они лишь выполняли приказы. Только один из подсудимых, печально знаменитый Ганс Франк, нацистский генерал-губернатор Польши, выразил полное раскаяние по поводу того, что содеяла Германия. «Пройдут тысячелетия, — заявил Франк, — а вина Германии не будет забыта». Конечно, это было мнение Франка уже «после падения». Когда он был в зените своего могущества, то надзирал за отправкой почти всех из 3,5 миллиона польских евреев в лагеря. В своем выступлении 16 декабря 1941 г. Франк заявил: «Я ни о чем не прошу евреев, за исключением того, что они должны исчезнуть… Мы должны уничтожать евреев везде, где только мы встретим их, и всегда, как только представится такая возможность».

Юлиус Штрайхер, газетный издатель, который в своем антисемитизме мог соперничать с Гитлером, прибег к новому методу защиты, утверждая, что он не говорил о евреях ничего хуже того, что уже было сказано четыреста лет назад Мартином Лютером. Это было абсурдным преувеличением, хотя оно и напомнило о безграничной ненависти Лютера к евреям. Позже, направляясь к виселице, Штрайхер выкрикнул: «Пуримфест!» («праздник Пурим»!), имея в виду веселый еврейский праздник Пурим, когда вспоминается и то, как десять антисемитов, сыновей Гамана (который, как и Гитлер, мечтал убить всех евреев), были повешены в один день (Эстер, 9:7–10).

В конце процесса одиннадцать нацистов были приговорены к смертной казни через повешение. Герман Геринг избежал казни, раздавив зубами ампулу с цианистым калием. Остальные десять были преданы смерти 16 октября 1946 г.

Во всем мире хватало критиков Нюрнбергского процесса. В Соединенных Штатах самым крупным его оппонентом был сенатор Роберт Тафт из Огайо. Он выступил против судебного процесса над нацистскими лидерами на том основании, что их судили ex post facto (после факта) за действия, которые в нацистской Германии преступлением не считались. Надуманный характер аргументов Тафта ясен: преступления, в совершении которых обвинялось большинство нацистских руководителей, — а именно массовые организованные убийства невинных людей, признаны во всем мире преступлениями и ничем иным (несмотря на мнение нацистов, что убивать евреев — похвальное дело).

Выступление сенатора Тафта вызвало яростный гнев. Сенатор Аль-бен Баркли из Кентукки, будущий вице-президент, заявил, что неистовый консерватор Тафт «никогда не испытывал учащенного биения сердца при виде бесплатных столовых в 1932 году, однако его сердце испытывает страшные муки при мысли о нюрнбергских преступлениях».

Довольно странно, что президент Джон Кеннеди оценил позицию Тафта как акт политического мужества и причислил его к восьми самым мужественным политическим выступлениям американских сенаторов.