— Желтый кадмий.

— А еще точнее? — Изабелла повертела платок, как будто движение могло приоткрыть тайну. — Неужели ты не понимаешь? Это желтый цвет Маккензи. Именно тот изумительный желтый оттенок, который ты получаешь, смешивая краски по особой, известной одному тебе формуле.

— Да, так и есть. — Маку было совершенно наплевать, какая это краска — желтая Маккензи или траурная черная, когда Изабелла стояла так близко и он чувствовал аромат ее кожи. — Ты занимаешься тем, что режешь мои картины?

— Не говори ерунды. Этот кусочек я отрезала от картины, которая висит в гостиной миссис Ли-Уотерс в Ричмонде.

— Но я никогда не дарил картину миссис Ли-Уотерс из Ричмонда.

Нетерпение Мака сменилось любопытством.

— Я тоже так думаю. Когда я спросила об этой картине, миссис Ли-Уотерс рассказала, что купила ее на Стрэнде у торговца произведениями искусства мистера Крейна.

— Как бы не так. Я не продаю свои картины, тем более через мистера Крейна.

— Вот именно, — улыбнулась Изабелла, едва скрывая свое торжество.

И эти растянувшиеся в улыбке алые губы еще больше возбуждали Мака.

— На картине стоит подпись: Мак Маккензи, но ты ее не писал.

Мак снова посмотрел на кусочек холста ярко-желтого цвета на белоснежном носовом платке.

— Откуда ты знаешь, что я не писал? Возможно, какой-нибудь неблагодарный мерзавец, которому я подарил картину, продал ее, чтобы расплатиться с долгами.

— Это вид на Рим с холма.

— У меня много пейзажей, связанных с Римом.

— Я знаю, но этот не имеет к тебе никакого отношения. Это твой стиль, твоя манера письма, твои цвета, но ты не писал эту картину.

— Откуда ты знаешь? — Мак оттолкнул платок. — Ты что, хорошо знакома со всеми моими работами? Я сделал несколько пейзажей Рима с тех пор, как ты…

Он не мог заставить себя сказать «с тех пор, как ты оставила меня». Он уехал в Рим, чтобы успокоить разбитое сердце, и работал там до тех пор, пока ему не надоело это место. Он переехал в Венецию и стал писать там, пока не понял, что больше не хочет видеть в своей жизни ни одной гондолы.

Это было в те времена, когда он все еще оставался беспутным пьяницей. Но как только остепенился, заменив навязчивую идею о виски на чашку чая, он вернулся в Шотландию и там остался. В семействе Маккензи виски не считали крепким напитком, по их мнению, это был просто продукт питания, необходимый для жизни. Но Мак остановил свой выбор на улунге, [1] который Беллами мастерски научился заваривать.

В ответ на его слова Изабелла вспыхнула, а Мак вдруг почувствовал необъяснимый приступ веселья.

— Ага, значит, ты действительно неплохо знакома с моими картинами. Как мило с твоей стороны проявлять ко мне такой интерес.

— Просто я читаю статьи в журналах по искусству, вот и все. — Изабелла покраснела еще сильнее. — И люди рассказывают.

— И тебе настолько знакома каждая из моих картин, что ты знаешь, какая картина моя, а какая — нет? — Ленивая улыбка тронула губы Мака. — И это говорит женщина, которая даже сменила гостиницу, когда узнала, что я в ней тоже остановился?

Мак и не подозревал, что Изабелла может так густо краснеть. Он почувствовал, что атмосфера в студии переменилась. От смелой лобовой атаки Изабелла перешла к поспешному отступлению.

— Не льсти себе. Я случайно кое-что заметила, вот и все.

И все же она точно знала, что он не писал ту картину, которую она увидела в гостиной миссис Ли-Уотерс.

Мак ухмыльнулся, ему нравилось смущение Изабеллы.

— Я просто пытаюсь сказать тебе, что кто-то подделывает Мака Маккензи.

— Но зачем кому-то подделывать мои работы? Мне кажется, это глупо.

— Ради денег, конечно. Ты ведь очень популярен.

— Я популярен благодаря своей скандальности, — заспорил Мак. — Когда умру, мои картины не будут представлять никакой ценности, ну если только в качестве сувениров. — Он положил кусочек холста и носовой платок на стол. — Могу я оставить это? Или ты собираешься все вернуть миссис Ли-Уотерс?

— Не глупи. Я же ничего не говорила ей.