Следующие полчаса она «уламывала» меня сдать мою кожаную куртку. — «За тыщу уйдёт». Я вяло возражал, что вообще-то она не моя, а братцева (я просто ездил в ней в Москву), и стоит она дорого, тысяч под девять, и вообще — в чём я тогда буду ходить?

— Не ссы, — подбадривала она каким-то ментовским тоном, — найдёшь вон у меня какую-нибудь хуйню. Зато нормально будет.

— Хватит, Эля, прошу тебя… Ты ведь знаешь, как ты на меня действуешь — я же в колодец прыгну по твоим дрянным наветам…

Тут она притащила какой-то несвежего вида плеер-волкмэн и стала мне его «втюхивать» за стольник. Мне стало совсем дурно. Ты что, говорю, тронулась умишком совсем? — мы же всё равно с тобой вместе, дрянь, зачем же мне его покупать? Однако этот приёмчик психоатаки подействовал: я решил пойти на компромисс и сдать не куртку, а бывший на мне найковский шот, довольно новый и купленный за 1200.

Она куда-то звякнула, потом, накинув мою куртку нараспашку (я, естественно, с замиранием сердца уже ждал её возвращения без оной), выскочила куда-то… Через десять минут она явилась с 400 рублями и оценочной ценой куртки в 700 рэ. — «что очень мало, если на крайняк — как раз полтина»

Далее всё дело как-то замялось. Она долго сидела на кухне, отвернувшись от меня в окно, покуривая настрелянные сигареты и что-то мурлыча. Я с большим внутренним нетерпением ждал… Наконец она тяжело вздохнула и, бросив на меня странный тяжёлый взгляд, произнесла:

— Ты б, Лёшь, поехал туда сам, взял полграмма, я сейчас позвоню и всё скажу…

— Но я ж никогда не ездил.

— Не бойся — тебя как раз никто не знает. Я вот не могу…

— Денег мало, надо ведь мотор брать…

— Ты ехай на автобусе — там от остановки недалеко…

— Но ты ж говорила, что если пешком, то 99 процентов — поймают!

— Не бойся, не поймают.

— Это же идиотизм!

— Ну Лёшь, — она приторно улыбнулась, попытавшись дотронуться до меня, но я рефлекторно отшатнулся.

— Ладно, — вздохнул я, — звони.

Я обернулся быстро, зарядив герыча на все, потом ещё купив демида на точке по пять рублей колесо и две «двушки» по 85 копеек в аптеке (это было почему-то стыдно, как покупать гондоны).

…Вот она ложится на пол на кухне, я склоняюсь над ней, такой знакомой и чуждой, такой любимой и ненавистной… «Ну, давай, Лёшь, быстрей», — нетерпеливо стонет она. Я очень хочу себе, но делаю ей — в вену на шее. «Ай, дует!», — нервно-капризно стонет она, а я только ухмыляюсь: I Do It! Она тихо постанывает и тоже теперь ухмыляется… Нет, этого я не мог представить!..

— О, хоть раскумарило… — она встаёт, потягиваясь, словно после сна и затягиваясь подкуренной мной сигаретой. — Чай будешь?

— Нет.

— Нет?! ты что, Лёшь?

— Не хочу.

Я нервничаю. Она — нет, и это чудесно — она чудесно, как всегда (тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить!) делает (не вынимая изо рта сигареты, блять!) мне инъекцию, и мне становится чудесно: я улыбаюсь-курю-втыкаю-засыпаю — пепел в полсигареты падает на дерьмово-картинный пол, а она ругается, дрянная пропащая крошка, наркоманская блядь ебучая, Зельцер-любовь-моя…

Хотел, дорогие, воздержаться от описания её внешности, которая меня сильно смущала… Волосы её выкрашены в радикально чёрный цвет, обрезаны почти под каре, и уже какие-то совсем не вьющиеся, а как искусственные. Лицо бледное, как восковое, волосы чёрные, глаза уже не лукавые, а высохшие, тоже как бы чёрные… Она всё теребит руку — я сразу обратил внимание: два пальца — опухшие красные с едва подсохшими ужасными гнойными ранками почти до кости — «с передозы упала с сигаретой на кухне и так и не встала»…

— Лёшь, есть ещё двести рублей? — Поехай на Н-скую, возьми ещё ханочки парочку, а?

— На Н-скую?! Да ты что — там же точно засада! Каждый день в новостях показывают!

— Да нет там никакой засады!

— Вот дрянная…

— Ну Лёшь, ведь мало… — она опять изображала маленькую капризную девочку. — Щас возьмём немножечко, и будет нормально… Баяны есть, кислый есть…

— Мало! Ясен пень мало, а завтра что?! Немножечко! Хуёжечко! У меня всего на полгода жизни осталось полторы тыщи и пиздец! И выгляжу я между прочем не как школьник-мажор, а как бородатая недобрая наркотическая скотина! (под машинку, выбриты виски, а сзади косичка).

— Ну Лёшь.

— Ладно, оу’кей, ай ду ит! — лихорадочно тушу сигарету и иду, едва не бегу одеваться. — Это, дорогая моя, называется «под каблуком»…

— «На игле»! — остро сострила она, а потом ещё: — Лёшечка, и мусор захвати выбрось. И это… сигарет нет… — и улыбается почти невинно…

Лишь поднявшись и выйдя на воздух, я ощутил как меня прекрасно забрало. Покупая сигареты, поразился, каким еле-еле дрожаще-существующим стал мой голос. Вернулся, принеся ведро и курение. Она уже нетерпеливо нервничала, уже ждала.