Шрифт:
— Тогда объясни мне, почему рассказ о сюжете, который почти некому разыгрывать, не пустая трата времени.
— Ну, хотя бы потому, что я не считаю его таковым.
— Так не годится. Того, что какое-то действие не пустая трата времени, недостаточно, чтобы меня на него вдохновить.
Я беспомощно пожал плечами. Измаил с отвращением покачал головой
— На самом деле ты думаешь, что такое знание будет бессмысленным. Это очевидно.
— А для меня не очевидно.
— Значит, ты считаешь, что в нем есть смысл?
— Ну да.
— Какой же?
— О боже... Смысл в том, что я хочу узнать, вот и все.
— Нет. Для меня это недостаточное основание, чтобы продолжать рассказ. Я хочу продолжать, но только не в том случае, если единственным результатом окажется удовлетворение твоего любопытства. Уходи. Вернешься, когда найдешь вескую причину для продолжения.
— Что такое веская причина? Приведи пример.
— Хорошо. Зачем тратить усилия на то, чтобы узнать, какую сказку воплощают в жизнь люди твоей собственной культуры?
— Затем, что, воплощая ее в жизнь, они уничтожают мир.
— Верно. Но зачем все же узнавать, в чем она состоит?
— Затем, что это, несомненно, нечто, что следует сделать известным.
— Известным кому?
— Всем.
— Зачем? Я все время возвращаюсь к этому. Зачем? Зачем? Зачем? Зачем людям вашей культуры знать, какую сказку они воплощают в жизнь, уничтожая мир?
— Чтобы они могли прекратить воплощать ее в жизнь. Чтобы они смогли увидеть, что, творя это, не просто совершают просчет. Чтобы они увидели, что разыгрываемый ими сюжет — проявление мании величия, такая же безумная фантазия, как и Тысячелетний рейх.
— Именно ради этого стоило узнать сюжет?
— Да.
— Рад слышать. А теперь уходи и возвращайся, когда сможешь объяснить, ради чего стоит знать сюжет другой сказки.
— Для этого мне не нужно уходить. Я могу объяснить все сейчас.
— Я тебя слушаю.
— Люди не могут просто отказаться от разыгрываемого, ими сюжета. Именно это и пыталась сделать молодежь в шестидесятых — семидесятых годах. Молодые люди пытались перестать жить как Согласные, но другого образа жизни для них не нашлось. Они потерпели неудачу потому, что нельзя просто выйти из сказки — нужно иметь другую, в которую можно было бы войти.
Измаил кивнул.
— Значит, если такая другая сказка существует, люди должны о ней узнать?
— Да, должны.
— И ты думаешь, они захотят о ней узнать?
— Не знаю. Не думаю, что можно захотеть чего-то, пока не знаешь, что это что-то существует.
— Совершенно верно.
2
— И о чем же, по-твоему, пойдет речь в сказке Несогласных?
— Понятия не имею.
— Об охоте и собирательстве?
— Не знаю.
— Признайся честно: разве ты не ожидаешь услышать некий эпический рассказ о тайнах Великой Охоты?
— Не могу сказать, что ожидаю чего-то подобного.
— Что ж, ты, по крайней мере, должен понимать, что речь пойдет о значении мира, о намерениях богов и о предназначении человека.
— Да.
— Как я уже много раз повторял, человек стал человеком, разыгрывая сюжет. Ты должен это помнить.
— Да, помню.
— Так как человек стал человеком?
Я задумался о ловушке, которую мне готовит Измаил, а потому ответил вопросом на вопрос:
— Не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь, точнее, какого ответа ты ждешь. Не хочешь же ты услышать от меня, что человек стал человеком в результате эволюции?
— Это просто означало бы, что человек стал человеком потому, что стал человеком. Верно?
— Да.
— Значит, вопрос остается: как человек стал человеком?
— Мне кажется, это одна из тех вещей, которые совершенно очевидны.
— Несомненно. Если бы я сообщил тебе ответ, ты сказал бы: «Ну конечно, только что из того?»
Я пожал плечами, признавая свое поражение.
— Придется подойти к делу окольным путем, но держи этот вопрос в памяти: он нуждается в ответе.
— О'кей.
3
— Что за событием, по словам Матушки Культуры, была ваша земледельческая революция?
— Что за событием... Пожалуй, Матушка Культура говорит, что это был технологический прорыв.
— Речи о глубоком человеческом резонансе, культурном или религиозном, не идет?
— Нет. Первые земледельцы были просто неолитические технократы. Так, по крайней мере, всегда считалось.