После финального протяжного, вибрирующего звука Йенс отложил гармошку на секретер. Он скрутил сигарету и закурил. Пересев на край кровати и затянувшись, он протянул сигарету Анн-Мари. Та приподняла голову с подушки, тоже затянулась и, моргая от пахнущего какой-то травой дыма, передала сигарету мне.

— В первый раз ты ничего не почувствуешь, — сказал Йенс, когда я заколебалась. — Чтобы уловить ощущения, требуется некоторое время.

Я поднесла сигарету ко рту, а потом пустила ее по кругу. Каждый раз, когда кто-нибудь затягивался, сигарета вспыхивала в темноте красным моргающим глазом. Когда она дошла до Анн-Мари и та отрицательно завертела головой, я решила, что мне тоже лучше отказаться, хотя я действительно ничего не чувствовала.

— Разве не странно, что мы — все та же семья, что и до появления Майи? — вдруг произнесла Анн-Мари. — Мне кажется, что мы теперь совсем другие, совершенно другая семья. О таких пишут в книгах и снимают фильмы.

— Я думаю, вы всегда были из тех, о ком пишут и делают фильмы, — ответила я. — Хотя теперь это уже другой фильм.

Фильм, в котором участвую и я, подумалось мне.

Окно было открыто, и ночные бабочки с мягким шуршанием ударялись снаружи о жалюзи. Сигарета в руке Йенса стала такой маленькой, что ее было уже не удержать. Он сделал последнюю затяжку и загасил сигарету о подметку. Затем снял ботинки и футболку и улегся на кровать рядом с нами, засунув футболку под голову вместо подушки. Мы лежали молча. Временами было слышно, как на море глухо и монотонно, точно шмель, гудит лодочный мотор.

— Я все думаю о той ночи, ну, когда мы праздновали середину лета, — через некоторое время сказал Йенс. — Тогда с птицами творилось что-то странное, помните?

— Это ведь птичий остров, — напомнила я. — И птицы не привыкли к людям. А там хоть разрешается ставить палатки?

— Скорее всего, нет. Но это ведь только раз в году. Мы не трогали гнезд и ничего плохого им не делали. Я бывал там раньше, и птицы не проявляли никакого недовольства. Они просто на время улетали. Но в этот раз с ними происходило что-то странное. Они остались и следили за нами. Даже нападали.

— Это потому, что мы сидели с внешней стороны острова. А там у них гнезда, ты же сам говорил, — заметила я.

— Возле палаток творилось то же самое, — сказала Анн-Мари. — Хотя тогда мы об этом не задумывались. Птицы были на всех горах. Теперь я это припоминаю.

— А разве обычно бывает не так? — поинтересовалась я. — Разве птицы не находятся все время где-то поблизости? В воздухе кружат крачки, на скалах сидят чайки, а вокруг лодок и мостков плавают гаги, разве нет? Они же всегда где-то рядом, или я не права?

— Права, — сказал Йенс. — Птицы — отличные шпионы. Они всегда где-то поблизости, но ты никогда не обращаешь на них внимания. Именно поэтому Один и держал при себе в качестве разведчиков двух воронов.

Мне вспомнилась серебристая чайка, сидевшая на скале, когда мы с Йенсом лежали в спальном мешке. Я вдруг отчетливо увидела ее перед собой и даже засомневалась, воспоминание ли это или нечто иное. Светлый, леденящий глаз, который за мной следил. Крик, заставивший меня подняться. Я внезапно осознала, что и сейчас, когда я вспомнила о чайке, произошло то же самое: я каким-то непостижимым образом оказалась чуть повыше остальных.

— Меня как будто приподнимает, — с удивлением сказала я.

— Да, наверное, так и есть, — засмеялся Йенс.

— Поэтому и говорят, что от наркотиков человек «улетает», — пояснила Анн-Мари.

Йенс сел и снова заиграл на губной гармошке, а мы лежали в темноте и слушали. Я почувствовала, что звуки проникают в мои мысли, словно какое-то орудие в материал, создавая из них нечто зримое, почти доступное осязанию. На мгновение мне показалось, что мы беседуем, у нас идет задушевный разговор, и я хочу сказать что-то важное, но, пока я подбирала слова, я вдруг обнаружила, что мы вовсе не разговариваем. Просто сквозь меня льется музыка. Анн-Мари спит рядом со мной, Йенс уже ушел, а музыка все еще живет у меня в голове.

Я тоже заснула, и мне приснился замечательный сон в желтых и розовых красках: мы с Анн-Мари, тесно прижавшись друг к другу, сидим на носу какой-то лодки, свесив ноги за борт. Мы несемся по морю вслед заходящему солнцу, быстро, но почти беззвучно, и из-под наших ног каскадом бьет розово-красная вода.

Посреди ночи я проснулась и увидела, что Анн-Мари спит, подсунув руку под щеку. Атмосфера сна не уходила. Осталось ощущение движения, словно какая-то беззвучная сила продолжает нести нас вперед.

Когда я проснулась в следующий раз, в комнате брезжил сероватый рассвет. Все было печально и абсолютно неподвижно.

На следующий день из Израиля вернулась Эва. Из внешнего мира она попала в дом с закрытыми шторами. Она скинула рюкзак и остановилась, загорелая, веснушчатая, с ярким пестрым платком, повязанным вокруг каштановых волос. Она уезжала из дома, где окна и двери обычно бывали распахнуты, постоянно скрипела от торопливых шагов лестница и непрерывным потоком шли гости. А вернулась она в дом, где все замерло и люди неподвижно сидели в желтоватом полумраке, словно застывшие в янтаре доисторические насекомые. Когда она уезжала, их с Лис комната была тщательно убрана, там стояли свежие цветы, а кровати были застелены белыми покрывалами с синим узором, а теперь она попадет в преисподнюю со скомканными грязными простынями, комиксами, банками из-под кока-колы и пакетами с недоеденными, заплесневевшими ребрышками. Вот о чем я подумала в первую очередь, когда Эва вдруг возникла внизу, под лестницей, и до нас донесся ее голос. Я села в постели, окинула взглядом весь этот бардак и подумала: «О боже, во что мы превратили ее комнату».