Мое прежнее недовольство собакой враз испарилось. Я стал так хвалить Чиньку, что тот, привыкший к сдержанной ласке, вздумал поиграть. Пес встал на задние лапы, а передние, облепленные грязью, водрузил на меня. До этого я был мокр, но чист. Теперь струи землистого цвета потекли по моей одежде в сапоги. Я поморщился и внутренне ужаснулся: «Он же меня вывозит — бабушка родная не узнает. Не отмоешься!» Но не отстранять же верного друга в такую торжественную для него минуту! И я погладил его, отчего рука тоже стала черной. Чинька впал в игриво-легкомысленное настроение и легонько толкнул меня, отчего я чуть было не упал, так как сапоги увязли в грязи.

— Чинька! — закричал я в отчаянии. — Ты, конечно, молодец! Но зачем пачкать меня?

Тут зверек, мелко дрожавший всем телом у моих ног, почувствовав, что его преследователь отвлекся, юркнул в траву и часто-часто зашлепал по воде. Чинька рванулся вдогонку, но я удержал его за загривок:

— Нельзя, Чинька, не трогай!

Пес непонимающе поглядел на меня, на убегающего колонка и явно огорчился.

— Мех у него еще не вылинял… — объяснил я, как будто Чинька понимал, что за пушными охотятся зимой, по снегу, когда мех становится густым.

Чинька конечно же уловил в моем поведении отсутствие интереса к колонку. И хотя это его огорчило, однако он повиновался. Как я замечал, его очень скоро переставали занимать вещи, предметы, живые существа, к которым были безразличны окружавшие его люди.

Наш «трофей» благополучно сбежал. Мы вернулись к стоянке и развели костер. Поднялся сильный порывистый ветер. Он унес прочь низкие тучи, а небо погрузилось в сумрачную тьму, хотя время приближалось к полудню. Стало прохладнее. Даже здесь, под прикрытием берегов, поверхность воды вздыбилась волнишками, невысокими, но частыми и злобно шипящими. Похоже, надвигался шторм.

…Вдали застрекотал лодочный мотор, кто-то поднимался по реке. Мы с Чинькой гостей не ждали, но раз уж они появились, примем дружелюбно. И вот из-за поворота вылетела плоскодонная самодельная лодка. На борту нарисован черный дельфин. В лодке двое мужчин в стеганых ватниках. Один — средних лет, кряжистый. Другой — молодой подвижный парень. Он ловко управлял лодкой и улыбался. Поравнявшись со стоянкой, они заглушили мотор. Мы с Чинькой подошли к берегу поближе, чтобы можно было поговорить. Мужчина постарше прокричал:

— Вы не скажете, где устье реки Раздольной?

Устье Раздольной найти нелегко. В море река втекает широко и просторно, недаром давным-давно исследователь Невельской ошибся, приняв устье Раздольной за место впадения реки Амур. Только километров через пять вверх заливчик неожиданно распадется на отдельные рукава, а сама Раздольная становится тем, что она есть на самом деле, — несудоходной ныне рекой со множеством отмелей. В образовавшийся заливчик впадают еще четыре довольно-таки многоводных реки — и все они отделены друг от друга узкими полосками земли, поросшей высокой травой и камышом. Тут и не угадаешь, где устье самой Раздольной…

В наше время мало кто знает, что в прошлом веке по реке Раздольной регулярными рейсами ходили пароходы от «Второй Коврижки» до села Раздольного и дальше. Перевозили они пассажиров и грузы, и был это кратчайший путь от Владивостока до Уссурийска, так как железной дороги тогда еще не было…

Похоже, что люди с «Дельфипа» без толку покрутились по заводям и теперь заблудились. Я показал им, в какой стороне Раздольная, растолковал, как в нее попасть. С «Дельфина» поблагодарили, взвыл мотор, лодка лихо развернулась и понеслась вниз по течению.

Мы с Чинькой постояли и занялись своими делами. Поднявшийся штормовой северный ветер развеял было дождь, но тучи все наступали и сеяли морось. Вечер был пасмурен и неприветлив. Мы с Чинькой не сетовали на погоду. Я решил, что заночуем здесь, а в море соваться и испытывать судьбу не станем. Времени у нас было достаточно, два выходных, и если шторм не утихнет, можно и отсидеться. Я сварил суп, приготовил чай, и мы с Чинькой сели пировать.

Появились утки. Они тянулись над рекой мелкими стайками. Издали, завидя охотника, отворачивали в сторону. Я за ружье и не брался, чего уж трепыхаться! Пусть их летят…

Ветер усиливался не по часам, а по минутам. Он стал еще более холодным, тек мощным потоком, будто огромный природный горн выдувал последние остатки осеннего тепла. Полуснег-полудождь вдруг зашлепал по лужам, наполняя их белесой кашей. Коченели пальцы на холодеющей стали ружья, но я не уходил. Тому была причина. Я не думал задерживаться на охоте и не захватил продуктов. У нас с Чинькой оставалась булка хлеба и один пакетик крупяного супчика. Осенние циклоны имеют дурную привычку — полоскать от трех до четырех дней кряду. Мы не Робинзоны, и здесь не вечнозеленый остров с фруктами и овощами. Если не добудем уток, придется поститься.