— Нет, не слыхал… Да и не прислушивался. Впрочем, постой!.. Там, в буреломе, сук треснул. Звук был хлесткий, я еще подумал: какой же вес надо иметь, чтобы такой сук переломить. А потом вроде я и забыл об этом. А ты чего молчала?

— Я не была уверена. И потом, вдруг подумаешь, что испугалась, решишь возвратиться в лагерь.

Мы стояли и глядели друг на друга. Что же делать? Искать! Но где? Возвращаться в лагерь? Уйти — означало бы оставить нашего друга в тайге. Стоять и ждать… Но чего? И я принялся кричать как можно громче на всю таежную глухомань:

— Ко мне, ко мне, Чинька!

Я призывно засвистел. Но тайга молчала. Лида кричала до тех пор, пока не сорвала голос. Чиньки не было. Конечно, неуместно было поднимать в тайге такой невообразимый шум. Притихло все: где-то оборвалось далекое уханье совы и даже смолкли горластые сойки.

Прошло с полчаса. Мы отчаялись и решили уходить, как вдруг услышали, что кто-то мягко бежит по сухой листве.

— Чинька, Чинька, — позвал я. — Ко мне!

— Там по низине кто-то носится, слышишь?

— Слышу, — ответила Лида, — вот опять…

И вновь мне показалось, что это мелкая дробная рысь Чиньки.

— Это Чиньку кто-то не пускает к нам, — говорит Лида.

— Да, видно, не может прорваться.

Мы обрадовались, что он жив, и закричали:

— Чинька, Чинька!

И вдруг из непроглядных густых зарослей выскочил Чинька. Он подкатился к нам, упал под ноги и завалился в полном бессилии, распластав по земле лапы. Бока его ходили ходуном. Он задыхался, глаза затуманенно расширились, из открытой пасти во всю длину свисал язык и с него стекала алая кровь.

— Загоняла… — сказал я, склонившись над Чинькой.

— Все-таки прорвался! — обрадовалась Лида.

«Она где-то рядом», — подумали мы.

— Ему надо дать отдышаться, иначе он не сможет идти, — кивнул я на Чиньку, а сам подумал, что этой задержкой подвергаю опасности и Лиду и себя. Как поведет себя наш преследователь дальше, неизвестно. У меня на поясе только нож, а тигр — зверь серьезный.

Чинька охнул и смог наконец подняться. Мы пошли вверх. Теперь и я улавливал шаги какого-то зверя, шедшего следом. «Может быть, мне все это мерещится?» — успокаивал я себя.

— Давай сменим направление?..

Мы развернулись и пошли по своим следам обратно. И тотчас же услыхали, как ниже нас, где-то совсем рядом, кто-то прошелестел в обход. Теперь сомнений не было, нас преследовали!

— Жаль, что баночку из-под тушенки не взяли.

— А что?

— Колотили бы в баночку. — Шутка получилась кислой и улыбки не вызвала. Я обозлился.

— Пошли куда шли, все равно он от нас не отстанет.

И мы пошли на сопку. Когда нам слишком явно докучали шаги, Лида говорила: «Стучи!» — и мы били палками по стволам деревьев. На какое-то время преследователь затихал. Мы продвигались шумно, вопреки неписаным правилам таежной жизни, разговаривали громко, и даже иногда я свистел. У гнилого толстого пня мы остановились. Слева колыхнулся кустарник, длинная ветка с шапкой зелени на макушке медленно и плавно распрямилась, словно ее только что прижимали к земле и враз отпустили.

— Стучи! — и мы двинулись дальше. Наконец-то вышли на поляну, сплошь заросшую дикой малиной. Оттуда тяжело ломанулся в заросли тайги белогрудый медведь. Хруст веток извещал нас о его бегстве.

— Нас уже ничем не испугаешь! — сказали мы с Лидой и навалились на ягоды. Они были отборные, ярко-красные и такие сочные, что, позабыв об опасности, мы принялись обирать кусты и наполнять свои полиэтиленовые мешочки. Посреди малинника мы увидели вытоптанную площадку. Это медведь лакомился. Когтями сгребал с веток ягоду вместе с зеленью и ел, а листья выплевывал. Здесь даже пахло зверем. От недавних переживаний у меня обострилось обоняние. Пожалуй, поживи в тайге немного — и станешь чуять зверя лучше охотничьего барбоса!

Чинька вначале настороженно обнюхивал следы, а потом, глядя на нас, осмелел и принялся есть малину.

— Смотри, тоже распробовал, — показала на него Лида.

В зарослях тайги, где-то далеко от нас, раздавалось нечто похожее на «фры-ры-ры!». Это отряхивался медведь.

— И его ест мошка, ишь как вертится.

— Не уходит, ждет… — заметила Лида.

— Зато киса ушла. Она вряд ли пойдет туда, где медведь пасется.

— Чего?

— Ну, знаешь, как раньше было. Открыл землю, воткнул палку, и это мое! Другой не трогай. Так и у зверей.

— А мы, значит, забрались в мишин огород?

Мы наелись малины, набили ягодой мешочки. Пора и честь знать. А то как взбунтуется хозяин.

Потом мы облюбовали клен, оплетенный лианой, и собрали с него ведра два ягод лимонника. Ладонью загребаешь гроздь, срываешь ее и бросаешь в корзину. Радовались как дети: ягоды крупные, налитые, вызревшие, хотя еще тверденькие, не раскисшие. Пока до дому довезешь — и поспеют, и мягкими сделаются.

Возвращаясь в лагерь, Чинька снова заупрямился. И вперед не идет, и сзади не плетется. Лезет под ноги, хоть ты тресни!