Они видели, как их гость сначала стоял у раскрытого окна и глядел на кладбище, а потом повернулся лицом к тем, кто молился, и тоже не смог устоять на месте.

Лузи был в приподнятом настроении. Его радовало то, что он так рано оставил мягкую и уютную постель в доме богатого брата и пришел сюда, к этим плохо одетым людям, которым легко подниматься с их убогого ложа и с самого утра начинать восторженную молитву Богу.

Он давно не получал такого удовольствия от молитвы, не молился с таким чувством и с таким усердием — от радости и от избытка чувств ему не хватало воздуха. Он поворачивался к раскрытому окну и с воодушевлением произносил слова молитвы, потом он опять устремлял взор к новым друзьям, чтобы быть поближе к ним. Так продолжалось все время, пока молились, а молились довольно долго.

Но вот молитва завершилась. И все начали поздравлять друг друга с субботой, потом они окружили Лузи.

— С доброй субботой, с доброй субботой, — отвечал он всем.

Затем, как это было у них заведено, все собравшиеся начали танцевать. Они танцевали долго, с упоением, с подъемом, который вдохнула в них молитва. Они танцевали, взявшись за руки, в тесном круге, прижавшись друг к другу так, словно один не мог существовать без другого. Это продолжалось до тех пор, пока на пороге не появился служка настоящих хозяев синагоги. Взглянув на танцующих, он хотел было, как всегда, бросить свое обычное:

— Черти!

Однако на этот раз он попридержал язык. С удивлением увидел он среди знакомых ему людей человека, которого ни разу здесь не встречал до сих пор.

Он увидел Лузи — высокого, с гордым и независимым выражением благородного лица. И одет тот был совсем не так, как остальные, — богато, в шелковом кафтане. Служка наблюдал, застыв на пороге. Он увидел, что все, перестав танцевать, окружили Лузи. Кто-то спросил:

— А у кого проведет Лузи нынешнюю субботу?

— У меня, — первым откликнулся Михл Букиер.

И Лузи должен был разделить с Михлом Букиером утреннюю субботнюю трапезу, и сон после трапезы, и короткую беседу после сна — и так до предвечерней молитвы, которую ему предстояло прочесть от лица всей общины в той же синагоге.

Такой бедняк, как Михл Букиер, мог жить, конечно, только на окраине города, на «песках». Дом его стоял на кривой улице, расположенной рядом с бойней, и поэтому тех, кто тут жил, называли «живодерами».

Маленький приземистый домишко Букиера был задвинут в самую глубину двора. Позади него был пустой огород, на котором почти ничего не росло. Перед домом торчало одно-единственное дерево, напоминавшее вербу, листвы на нем уже почти не было, ствол искалечен, в середине большое дупло, из которого сыпалась желтоватая труха, на дереве — сверху донизу — копошились муравьи, занятые своей постоянной работой. Лузи пришлось низко нагнуться, чтобы попасть в дом.

Здесь было две комнатки; в одной — печь и тут же стол с двумя скамейками, за этим столом Михл Букиер занимался со своими учениками. Комната эта служила также кухней и столовой, а в другой, поменьше, спали.

Семья состояла из жены, высокой женщины с большим ртом, и пятерых детей. Старшей была дочь — рыжеватая девушка с конопатым лицом; за ней два подростка лет четырнадцати — шестнадцати, оба они уже работали: один помогал переплетчику, другой крутил колесо у точильщика; и, наконец, двое самых маленьких — мальчик и девочка.

Вся семья сидела сейчас за столом. За этим столом Михл Букиер, еще до того, как он пришел в общину, писал свои трактаты, от которых потом отрекся; за этим столом и теперь, в будние дни, он разучивал с учениками иногда Библию, а большей частью свою любимую Книгу Иова, мучения и горести которого казались Михлу собственными страданиями. Поэтому во время занятий ученики нередко видели его плачущим, веки Михла краснели, по щекам катились слезы. Так тяжелы были бедствия, которые свалились на него, и вместе с Иовом он повторял: «Пусть сгинет день, в который я родился».

За этим столом сейчас собралась вся семья, сам Михл и его уважаемый гость Лузи сидели на почетном месте во главе стола. Плохо пропеченные в убогой печи халы украшали скудный субботний стол, накрытый скатертью из грубого полотна. Блюда, которые подавались, были скромными, приготовлены они были на плохих дровах, которых к тому же пожалели. Однако Лузи чувствовал себя очень хорошо. Конечно, в субботу у его богатого брата все было по-другому. Там в просторной светлой столовой с широко распахнутыми окнами его всегда ждало почетное кресло за прекрасно сервированным столом. И все же сейчас ему больше был по душе затхлый воздух нищенской халупы бедного меламеда, где потолок висел над головой, а маленькие оконца открывались редко. Ему нравились эти скромные блюда, грубая скатерть, крупная соль, простые выщербленные и треснутые тарелки, дешевые вилки и ложки.

Ему было хорошо, очень хорошо, он даже не помнил, чтобы когда-нибудь, при его замкнутом характере, он так раскрывался бы людям… Он готов был обнять, прижать к груди всю эту бедную семью, ему нравилась эта лачуга и все, что здесь находится.

Лузи чувствовал, что хозяин дома Михл Букиер рад и горд. Гость держал себя просто и непринужденно, и от этого словно развеялся тяжелый будничный гнет, который постоянно, даже в субботу, висел над этим домом.

Лузи и Михл со старшими сыновьями распевали за столом, а остальные члены семьи с удовольствием их слушали. После молитвы все, в том числе и Лузи, легли отдохнуть, только малыши отправились на улицу.