— Какого дела? — не поняла Гнеся и растерянно смотрела на Мажеву.

— А вот этого самого… — ответил Мажева и, подойдя вплотную, крепко прижался к ней крепким молодым телом, показывая без слов, но наглядно, о каком «деле» он говорит.

— Оставь меня! — безвольно отвернулась Гнеся, желая освободиться от его чрезмерной близости, душившей и не дававшей вздохнуть. — Пусти, а то кричать буду.

— За крики у нас бьют по морде и еще кое по чем, — сказал Мажева и, видя, что в подворотне действовать неудобно, так как можно и на прохожих напороться, он освободил ее. — Иди, подумай, — сказал он ей. — Смотри, как бы потом не раскаялась.

Вернувшись домой, Гнеся была бледна и напугана встречей с Мажевой и его предупреждением, которое она в смятении поняла только наполовину. Но больше всего ее испугала близость, ощущение которой еще не прошло, близость, от которой до сих пор подкашивались ноги — точно у курицы, когда петух обхватывает ее и не дает ей пошевельнуться…

Придя с базара, она опустилась на стул, и старшая прислуга, всегда видевшая ее насквозь, прочла на лице Гнеси, что произошло с ней нечто необычайное.

— Что такое? Что случилось? Почему ты так бледна? Зачем присела?

— Ничего, — ответила Гнеся, не считая возможным вспоминать о Мажеве и о встрече с ним даже в разговоре с самым близким ей человеком, со старшей прислугой, с которой она делилась всем.

— А все-таки? Говори, расскажи, ты мне зубы не заговаривай… Встретилась с кем-нибудь, с парнем?.. Говори!

Гнеся опустила глаза. Она не могла отрицать и не хотела признаваться, а старшая прислуга сама поняла и, не желая больше тянуть из нее слова, принялась ее успокаивать, уверять, что все это пройдет, что надо подождать, хозяевам сейчас не до того, они еще не пришли в себя после похорон, но слово их верное, она помолвлена и вскоре, наверное, справят свадьбу.

— Тебе нужно… — говорила старшая, с материнской нежностью склонившись над Гнесей, — конечно, нужно… Тебя распирает… Обручи клепок не держат… Платье — девичье тело… Но подожди, скоро, скоро тебе полегчает.

Встреча Гнеси с Мажевой и утешительная беседа со старшей прислугой произошли как раз в то время, когда Мойше Машбер, заметивший переглядывание Гнеси и Алтера, говорил с Гителе о свадьбе.

Гителе еще не успела оправиться от горя и поначалу даже слышать не желала о свадьбе. Но после того как муж, которого она привыкла слушаться во всем, потолковал с ней об иных мирах, о высших путях и заповедях, выполнение которых нельзя откладывать, она уступила, покорилась, и дело, казавшееся совсем недавно чуждым и невозможным — тотчас же после траурной недели, не дожидаясь конца тридцати положенных дней, сыграть свадьбу, — Гителе приняла как должное, доверившись мужу и решив идти с ним рука об руку.

— Надо постараться, — сказал Мойше, обращаясь к Гителе после первого разговора, — надо постараться приблизить ее, чтобы она чувствовала себя в доме как своя.

Прошло немного времени, и, как только Гителе сочла возможным думать об этом деле, они вместе с Мойше позвали Гнесю к себе в комнату и после долгого разговора о том о сем, с трудом подыскивая слова, нужные при обращении с лицом, стоящим на много ступеней ниже, но в силу известных обстоятельств принимаемым в число членов семьи, сказали Гнесе следующее:

— Ты сама знаешь, что до сих пор об этом речь не шла, но теперь готовься… мы с тобой поступим по справедливости. Будешь нам как родное дитя. Иди, Гнеся, мы рассчитываем вскоре справить свадьбу.

После разговора с Гителе и Мойше Гнеся вышла из комнаты с покрасневшим лицом, пристыженная. Она держалась руками за кофточку, словно боялась что-то потерять, а когда вошла в кухню, припала к своей наперснице с рыданиями:

— Душечка!.. Милая!..

— Что такое? Что случилось? Кто тебя обидел? Кто тронул?

Тогда Гнеся рассказала, о чем Мойше и Гителе только что говорили с ней в комнате, и при этом плакала и всхлипывала так, будто заново переживала всю историю со сватовством.

Она плакала и в первый раз, когда должна была принимать решение, а сейчас слезы лились потому, что наконец назначили свадьбу, а она все еще не знала, кто такой Алтер, поладит ли она с ним и как проживет с ним жизнь.

Ей было тяжко тогда, в первый раз, когда старшая прислуга начала ее уговаривать дать согласие. Гнеся уступила: ей казалось интересным оказаться невестой в богатом доме, на золотом дне… Подобные мысли затмили сознание. Но сердце так и не смогло отделаться от страха, ведь она знала, кто такой Алтер, чем он был прежде и кто он сейчас, даже в последнее время, когда он уже как будто выздоровел.

— Душенька!.. Милая! — всхлипывала она, обращаясь к старшей прислуге. — Я боюсь… Не знаю, на каком я свете… Куда иду и что делаю…

Но дело уже улажено. Как ни грыз мышонок раскаяния душу старшей прислуги, когда она думала, что, возможно, и вправду сглупила, уговаривая Гнесю согласиться на брак с Алтером, но сватовство состоялось, отказываться поздно, и, чувствуя свою вину, она все же неуверенно храбрилась.

— Ты брось дурака валять! — кричала она с притворной злобой. — Что за слезы ни с того ни с сего? Смотри-ка, пожалуйста, можно подумать, что ее резать собираются! Тебя замуж выдать хотят! Не хочешь, что ли?