Открыла огонь зенитная батарея. Станек, прижав Яну к сосне, заслонил ее своим телом.

Ревели моторы, били орудия. Лес словно бы улавливал весь этот грохот и многократно усиливал его. Сосны сотрясались, дрожала земля. В воздухе рвались выпущенные по «юнкерсам» снаряды; их осколки, как стрелы, со свистом летели вниз, срезая ветви сосен.

Станек чувствовал, как дрожат корни, на которых он стоял, дрожит воздух, дрожит Яна. Сколько ей было, когда она пришла в бригаду? Пятнадцать? Шестнадцать? И ничуть не изменилась: такая же пугливая, на мужчин не смотрит, совсем ребенок. Время для нее как бы остановилось. И это хорошо. Кто может сделать ее на фронте по-настоящему счастливой? Здесь собственная жизнь никому из нас не принадлежит. Что ж, пусть остается ребенком — так для нее лучше.

Батарея умолкла. «Юнкерсы» исчезли. Остался один. За ним тянулся дымный шлейф. Потом самолет клюнул носом и стремительно рухнул. Моторы удалявшихся машин хрипло пели похоронный марш экипажу, который уже никогда не вернется с днепровских берегов.

Небо успокаивалось. Тишина возвращалась на землю.

— Всегда бы так, — рассмеялся Станек.

Яна провела рукавом по лицу. Каска у нее сползла на спину, напоминая шляпу, висящую на затянутой под подбородком лепте. Растрепавшиеся волосы, более длинные, чем полагалось на фронте, спускались на ее погоны без знаков различия — погоны рядового.

Станек подумал: «Нет. Все-таки время для нее не остановилось. Она хорошеет с каждым днем. Черт меня подери, если такой красоте место в окопах».

— Яна, — сказал он поспешно. — Я хотел бы с вами поговорить. Когда освободитесь, позвоните мне. Или нет. Я сам об этом узнаю и позвоню вам. Можно?

— Позвоните, — радостно произнесла она, но тут же помрачнела: — Ведь мы, наверно, должны как можно скорее…

— Мы многое должны, — сказал он глухо. — Но несколько минут для нас я всегда найду. Придете, когда позвоню?

— Приду.

Он оглянулся. Там глаза, здесь глаза. Намеренно громко проговорил:

— Это вы здорово придумали — обозначить кабели. Заканчивайте! — И направился к землянке.

Яна вернулась к связке проводов. Считала, улыбаясь: четыре янтарика — к четвертому отделу, пять — к пятому.

Из землянки, выпускавшей клубы дыма, вынырнул отец Яны. Он тер покрасневшие глаза и пробирал Шульца, который плелся за ним:

— Стыдитесь, друг мой! Служили в полевой кухне, а не можете разжечь огонь!

— И бумагу я положил, и стружку тоже, да еще бензином облил. — И, чувствуя, что это только подчеркивает его неумение, Шульц перевел разговор на другую тему: — Ну а как ваша «луковица», пан ротный? Все еще ходит?

Панушка, завидев приближающегося Станека, уже не слышал его.

— Нам и похвастаться нечем, пан надпоручик, — пожаловался ротный. — Наш пункт связи как душегубка.

Из землянки полз густой дым. Станек про себя отметил, что это уже четвертая землянка, из которой выкурило солдат, как кроликов из норы.

— А в остальном все в порядке, пан ротный? Я знаю, на вас всегда можно положиться, — сказал Станек.

Он пообещал найти кого-нибудь из русских, чтобы те показали чехам, как нужно отапливать землянки. Потом вскочил в седло и тронул поводья.

— Эх, мне бы три золотые на погоны, как у него, — вздохнул Шульц.

Лес, уже охваченный дыханием осени и искореженный недавними боями, обступил всадника со всех сторон.

До вечера было еще далеко, но для Яны с отъездом Станека день кончился. «Эх, кабы не эти три золотые звездочки, — думала она, — остался бы он тут. Всегда был бы рядом со мной».

Сапфир испуганно вздрагивал. Станек крепко сжимал колени, стараясь придать коню больше уверенности.

Сосняк был наполнен множеством звуков и голосов. Станек прислушивался к ним, вбирал их в себя, и они сплетались с тем сокровенным, чему он собирался посвятить — как давно это было! — свою жизнь.

«Ты помнишь, мама, однажды я прибежал домой взволнованный и поведал тебе о своем открытии: кроме рек, текущих по земле, существуют реки звуков — невидимые реки. И где бы и когда бы я ни прислушался, я всюду слышу их струение. Я не сумел тебе толком объяснить, почему это меня так волнует, но я открыл нечто удивительное. Для того чтобы превратиться в таинственную силу, заполняющую все мое существо, эти невидимые реки должны брать начало и в моем сердце. Ты потом часто корила меня, что я недостаточно усердно разучиваю сонатины Клементи. А ведь я ждал появления „своих рек“, льющихся из моей души».

Эти невидимые реки рождались в Станеке и сейчас, здесь, в лесу, где поток машин, повозок, орудий, лошадей и танков разливался между деревьями. Солдаты рыли окопы и землянки. Мелькали лопаты, взлетал над землей и гулко падал мокрый песок. На всем пространстве, вдоль и поперек перерезанном замаскированными траншеями, звучали обрывки разговоров, отрывистые команды, смех, ругань и пение.

Под копытами Сапфира хрустели ветки, лязгнула заржавевшая каска, зазвенела пустая обойма. Гулявший по лесу ветер застревал в сучьях, свистел, гудел, завывал.