Шрифт:
Я взял в руки бритву, раскрыл ее.
Продолжая смеяться, второй рукой я обхватил и вытянул свой орган. Он был на ощупь пластиковый. Что ж, тем лучше. Кажется, какой-то монах когда-то отрубил себе палец. А я… Когда я рождался и вылезал на свет божий из своей матери – думал ли я, что вот так все будет?
Мама, ты где… Лиза… прости. Резко опустив кулак с зажатой в нем бритвой, я успел подумать: «Как гильотина…»
Волна мгновенно ожила и обрушилась на меня. Боли не было – разве она бывает в воде? Я плавал под водой, раздвигая руками чернила крови, пытаясь вынырнуть и глотнуть воздуха. Вот сейчас… сейчас, выплыву… только бы кровь не вытекла из меня полностью, прежде чем я найду воздух… Хоть один раз – но вздохнуть. Еще секунду пожить. Хотя бы секунду… Но что это, где же поверхность воды? Может, я не в ту сторону выныриваю? И поверхность воды совсем не там, где я думаю, не вверху, а внизу? Воздуха нет… совсем… хотя бы минуту воздуха…
И вдруг вода разорвалась, лопнула, как ткань, моя голова выскочила наружу и губы уловили прохладу воздуха. Я задышал так, словно неделю брел по безвоздушной лунной пустыне и наконец наткнулся на оазис воздуха и стал его жадно пить, пить…
Милый, родной мой, что с тобой?
Ты же говорила, что не будешь спрашивать…
Разве я могу это не спрашивать, мой любимый?
Вода и воздух схлынули. Я увидел: надо мной зависли, как две планеты, огромные встревоженные глаза Лизы. Глаза цвета светлого чая.
Я окончательно проснулся, понимаю: мы по-прежнему сидим в креслах, все вокруг спят, самолет летит.
Я понимаю, что жив. И живо все, что внизу…
– Я… Мне сон какой-то приснился… Дикий. Или не сон.
И вдруг почувствовал, что у меня в паху влажно. Оргазм во сне? Или…
– Тебе плохо? Тошнит?
– Нет… то есть… сейчас, – говорил я, поднимаясь.
– Дамы и господа. Через двадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту имени Хосе Марти в городе Гавана Республики Куба. Просьба не покидать свои места и пристегнуть поясные ремни…
Возле туалета меня настигла бортпроводница.
– Пожалуйста, займите ваше место, мы совершаем посадку!
– Я сейчас, я на секунду только… надо же секунду пожить, – говорил я, – я сейчас, сейчас…
Наверное, выражение моего лица было такое, что бортпроводница оставила меня в покое.
В туалете я руками, в которых трещали токи страха, расстегнул свои джинсы.
Орган был цел и находился в своем обычном съеженном состоянии. Только… Почему-то на ткани трусов были пятна крови. Несколько крупных бурых и еще свежих пятен. Дрожь страха прошлась по груди и по горлу. Я откатывал и закатывал крайнюю плоть. Все цело. Но откуда же кровь?
– Молодой человек? – в дверь постучали. – С вами все в порядке?
– Да, сейчас…
Я быстро стянул джинсы, снял и скомкал запачканные кровью трусы и швырнул их в пластиковый бачок возле унитаза. Сверху набросал скомканной туалетной бумаги. Вновь надел джинсы, плеснул в лицо себе воды из-под крана.
Нетвердыми шагами дошел до Лизы, сел в кресло.
– Ну как ты? – спросила она.
– Все нормально, Ли. Знаешь… – шепнул я ей на ухо, – у меня такое ощущение, что я стал мужчиной… – и рассмеялся.
Лиза растянула губы в своей длинной улыбке, затем кивнула и расширив глаза, смешливо произнесла:
– Да? Ну наконец-то. Не бойся, я с тобой, мой мужчина.
Обвив меня своими длинными, как ветви, руками, она прижалась к моей щеке.
Другой Париж
– В каком отеле вы собираетесь остановиться?
– «Куба Либре».
– Может, «Гавана Клаб»? «Мутусалем», «Каней»? – усмехается усатый таможенник. – У вас есть подтверждение на резервирование номера в отеле?
– Конечно, все есть. Конечно, мы выпьем «Гавана Клаб», «Мутусалем», «Каней» за этот славный юбилей. Куба – это праздник, который всегда с нами. Каждый день юбилей. Мы любим Кубу. Куба – наша самая любимая женщина, и мы приехали признаться ей в любви. Я люблю тебя, Куба!
Таможенник качает головой, говорит с усмешкой стоящему рядом коллеге «русо» и отдает нам наши паспорта.
Накатывают густые волны мокрого воздуха. Воздух касается тела, как теплая влажная простыня. Капельки воды оседают на руках, на лице. Словно вошли в один огромный предбанник. Пахнет чем-то бархатным, терпким. Такси в центр Гаваны. За рулем полная негритянка с большими красно-синими губами. По краям дороги плывут деревья, на них, как огромные маки, пятна красных цветов. Таксистка все время вертит головой, о чем-то говоря с нами, но мы не понимаем ни слова, хотя я в руках держу русско-испанский разговорник.
– На набережную, мар, Малекон, – говорю я, смотря в разговорник.
– Малекон?
– Си.
Наше такси, понтиак каких-то древних годов, задребезжало и заглохло, когда мы въехали в центр Гаваны.
Негритянка о чем-то громко заговорила, жестикулируя руками, вышла из машины и открыла капот. Пояснила нам, что машина умерла (муэрте!), сложив руки на груди и закрыв глаза.
– Малекон, – с улыбкой махнула она рукой вперед, указывая нам путь.
Мы шли по заполненной людьми улице, окруженной выбеленными солнцем высокими каменными домами с колоннами и балконами. У открытых дверей этих домов, на ступеньках, сидели старики в широких пальмовых сомбреро, дети и женщины. Они сидели, дремали, или о чем-то разговаривали, или смотрели на нас. К нам подскочил темнокожий кубинец в шортах и порванной майке, стал что-то быстро тараторить на смеси испанского и английского: