И н н а (Марату).Давно в училище и не показывался.

М а р а т. Первое увольнение. До пятнадцати ноль-ноль.

И н н а. Открытку бы написал.

В о л о д ь к а. Зачем?

И н н а. Мы же сверстники.

В о л о д ь к а. Были да сплыли.

Тащит Инну за руку. Касьянов остается наедине с памятником «Стерегущему», туманом и шлепками снега, разбивающегося оземь.

Ледоход на Неве. Кружатся чайки.

Литейный мост.

На мосту вереницы весенних людей.

Вот Инна. Тащит авоську, набитую продуктами.

Незаметно пристраивается к Инне Марат Касьянов. Она вскрикнула от возмущения, когда он потянул к себе авоську. Тут же его узнала, но авоську не отдала.

— Володька должен встретить. Пиши, назначай место и время. До встречи.

Касьянов не отстает от Инны.

— Очнись от своей ошибки.

— Все совершилось, как должно было совершиться.

— Для чего мы встречаемся?

— По твоему настоянию. С моего благоволения.

— С точки зрения моральной... Предосудительно. Хватит. Надо разрешать...

— Человечество живет тысячи веков и многого не может разрешить. Ничего дурного мы не позволяем.

— А поцелуи?

— Паинька! Смехотворное создание! Прощай и забудь дорогу на почтамт...

Касьянов в коридоре квартиры Савиных. Из комнаты выскакивает Инна, виснет у него на шее. Когда они входят в комнату с богатым по-праздничному столом, он, выставляя на стол бутылку и высыпая на столешницу грецкие орехи, благодарит ее за поздравительную телеграмму и за приглашение домой.

— Орехи? Не нужно. У меня всего полно.

Касьянов невольно ощутил квартирную тишину.

— А тихо! Я отвык в училище от тишины.

— Наслаждайся.

— Людей не слышу.

— Наши на даче. Не устраивает?

— Соскучился о твоей маме.

— Надеюсь, ты прежде всего соскучился обо мне?

— Неловко...

— Приступим к торжеству.

Она сама открывает шампанское. От хлопка и удара пробки в потолок Касьянов шутливо приседает. Наполнив бокалы, Инна говорит:

— Предлагаю тост за военного инженера новой чеканки Марата Касьянова.

Ночь. Марата, блаженного от хмельного счастья и надежд, Инна вводит в соседнюю комнату, чиркает ладонью по его затылку, выходит. Он замечает огромную кровать.

— Супружеская кровать! — кричит он дурашливо и выскакивает из комнаты.

Инна на кухне. Она моет посуду. Марат в ярости подходит к ней.

— Топор есть?

— Ложись. Я скоренько.

— Найди топор.

— Нелепо шутишь.

— Не шучу.

— Ложись, сказала. Я скоренько.

— Сначала изрублю твою супружескую кровать...

— Вещи не отвечают за людей.

— Честные вещи отвечают. Кровать, если, она допускает на постель...

— К сожалению, никогда не будет вещей, охраняющих нравственность.

— Будут. И наверняка есть. Безнравственные вещи заслуживают казни. Я изрублю в прах твою супружескую... Дай топор!

— Ну уж, ну уж... Умница, постели на полу. Я сейчас.

— Я ухожу. Это не мой дом.

— Но ты у меня, а это мой дом.

— Нам нужен общий дом.

— Он абсолютно мой.

— Я долго ждал. Я терпеливый. Приеду, получу квартиру и сразу тебя вызову.

— Ты живешь только собой. Себе счастье, другому гибель.

— Я живу любовью. Буду ждать тебя в нашем доме.

Он бредет по коридору. Она догоняет его, поворачивает к себе, бьет по щекам, заходясь от гнева.

В состоянии потрясения, не преувеличиваю, я возвратилась к себе на тропаревский холм, сменила тренировочный костюм, крепкущие спортивные ботинки польского производства, полотняную кепочку на одежду, приличествующую положению специального корреспондента, и поехала обратно.

Сон, где была ремешковая гармошка, песня «Среди долины ровные», явь с ощущением беспрепятственной воли потерялись где-то в прошлом, кажущемся таким давним, как мезолит, крушение державы Ахеменидов, отмена крепостного права.