Делегация подошла чинно, и не торопясь. Они разговаривали между собой по-башкирски, так что ни Маша, ни Иван ничего не понимали. А переводчика, на этот раз, у них не было.

Семья эта встала полукругом, рядом с их сеном и персидскими коврами. Минут десять стояла, о чем-то оживленно беседуя между собой. Но все это время с любопытством поглядывала, — то на Машу, которая изображала смиренницу, и принимала, с достоинством монашки, это наказание, то на Ивана, который делал зрителям рожи, и вообще, изображал из себя обезьяну.

Потом на журнальный столик были поставлены приношения.

Что-то из еды. Рыбный пирог с рисом и что-то еще. На десерт.

— Расплачиваются натурой, — шепнул Маше Иван.

Но та в этот момент силилась вспомнить какую-нибудь молитву. Ей сейчас как раз не хватало молитвы, — что-нибудь сродни тому плачу жены Рахима, который она прослушала прошлой ночью.

Молитв Маша не знала, ни одной, — кроме ритмичной «харе Кришна, харе Рама…», — слышанной как-то на Новом Арбате.

Так что в голову лезла только она, — и Маша, плюнув на иноземность этой песенки, стала повторять ее про себя, пытаясь представить, что где-то рядом постукивают барабанчики и бубны: харе, харе, харе Рама, — харе, харе, харе Кришна…

Харе Рама, харе, харе, — Харе Кришна, харе, харе…

Что-то было, — какое-то индийское божество, с тридцатью руками вместо двух, пыталось пробиться через тьму ее сознания на помощь.

Хоть пыталось, — и то, хоть что-то…

Между тем, — не успели первые посетители насладиться зрелищем набожной рабыни и кривляющегося мальчика, как в створе открытых ворот показалась целая вереница празднично одетых людей. У некоторых из них в руках были увесистые кулечки или корзинки, из которых торчало что-то съедобное.

— Мы обожремся, — шепнул Маше Иван.

Так что скоро у их лежбища образовалась небольшая толпа.

Охранник у журнального столика замер по стойке: смирно, — по неподвижности напоминая часового у мавзолея.

Маша, в такт своей внутренней мелодии, стала слегка раскачиваться, — словно бы, на самом деле, погружалась в какой-то таинственный мистический транс, когда происходит общение с высшими силами. Где-то там, внутри себя.

Иван понимал, — она борется, чтобы смирить эмоции, и не натворить лишнего. Он с уважением относился к этой борьбе… Потому что, будь его воля, он бы тут же объявил всеобщую амнистию, и обязал жителей этого местечка отправить пленников обратно на поезд. И вернуть им все их чемоданы… И чтобы каждый житель попросил бы у каждого пленника прощения.

Все это не из каких-то там гуманных соображений, поскольку, чем старше становишься, тем меньше этой самой гуманности встречаешь вокруг, — из чисто экономических. Исходя из высших интересов страны.

Которая здесь, в этом параллельном мире, развалилась на удельные княжества, — так что наступала самая пора собрать ее из осколков в единую Империю, которую бы уважали и боялись во всем мире.

И чтобы человек в этой Империи был экономически свободен и независим. Поскольку только независимый и свободный человек способен плодотворно трудиться. Только свободного человека, как, например, его, — может тянуть к знаниям.

А к знаниям должно тянуть всех.

Пришла Роза. Она показалась из толпы, с какой-то торбочкой в руке.

Но не положила ее, как остальные, на журнальный столик, а смело обогнула его, закинула торбочку на персидский ковер, и следом забралась на него сама.

— Привет, — сказал ей Иван. — Ты что здесь делаешь?

— Правда, — спросила Роза с заметным нерусским акцентом, — что твоя тетя — ведьма?

— Конечно, — согласился Иван. — Я тоже — ведьмак. Что, по мне не видно?

— Папа говорит, что она, — госпожа.

— Что такое госпожа? — тоном учителя спросил ее Иван.

Создавалось впечатление, что ни Розу, ни Ивана совершенно не волнует, что рядом стоит большое количество празднично одетых людей, и что они ловят каждое их слово. Никого из них это почему-то не смущало. Словно бы, кроме них, — никого вокруг не было, а они болтали между собой совершенно одни.

— Госпожа, — повторила Роза, безоговорочно признав в нем старшего по возрасту и по опыту, — госпожа, это когда она самая главная. Так что главней уже не может быть.

— А я — господин, — высокомерно сказал Иван.

— Ты не господин, — прыснула Роза, — ты еще мальчик… Хочешь подраться с моим старшим братом? Он всех бьет, никто с ним не может справиться.

— Могу, конечно, — сказал, несколько свысока, Иван. — Только, зачем?

— Просто так, — сказала Роза, и посмотрела на Ивана.

Так посмотрела, что у Ивана впервые в жизни екнуло сердце. Неизвестно от чего… Но он ничего не понял, насчет своего сердца, — только вдруг начал густо краснеть. Буквально, как рак… И тоже впервые в жизни.