— Хорошо, — ехидно согласился Иван. — Поучи меня жизни… Если сможешь. Я ведь внимание. Давай… Человек, который ни разу не сдал ни одной бутылки, — давай!

Но Маша не заметила его колкостей, в этот момент она думала о чем-то своем.

— Вот вспомни, — сказала она, — Михаила до того, как он потерялся первый раз, и Михаила, которого мы с тобой нашли… Как ты считаешь, есть разница?

Иван захотел сказать: никакой!.. Раз она так напрашивалась.

Даже открыл рот, чтобы произнести это замечательное слово. Чтобы раз и навсегда поломать ее гнилую философию… Но в этот момент она сказала ему:

— Только не ври!

И Иван запнулся на мгновенье, потому что она, — эта избалованная жизнью мадам, — на этот раз оказалась права, разница была.

— А что ты хочешь, — сказал он тогда, — если столько времени провести в плену у мафии. Где совершенно рабский первообщинный строй… Где человек приучается только к одному, бороться за свою выживаемость.

— Вот видишь…

— Это совсем другое… Я сейчас вспомнил, не то из Тургенева, не то из Некрасова, но ты все равно послушай:

И Иван торжествующе посмотрел на несколько озадаченную Машу.

— Про Музу, это лишнее, Муза здесь ни при чем, про нее можешь забыть, — а про крестьянку молодую, это про Мишку.

— Ты выучил его наизусть, потому что в школе вам задали выучить стихотворение Некрасова, и ты выбрал из сборника самое короткое, — горестно сказала Маша.

— Зато пробирает до костей, — сказал Иван. — И сейчас совершенно к месту… Чтобы объяснить тебе, где был Мишка, и что там с ним случалось… Конечно, он изменился, еще бы после такого, не измениться… Когда новобранец уходит на войну, и когда он возвращается с войны, — это совершенно два разных человека.

— Но он стал нравиться мне еще больше! — вдруг бросила ему Машка. И, даже, немного при этом, покраснела.

Иван уставился на нее во все глаза. Они у него сделались большие и круглые, как у совы.

— Ты хочешь сказать, — начал он медленно, как будто не веря тому, что говорит, — что тебе нравится, когда Мишка теряется, потому что он там всегда попадает в рабство, борется за свою выживаемость, кое-как выживает, и все это накладывает на него неизгладимый отпечаток… Ты хочешь сказать, что все эти страдания настолько обогащают его личность, что он начинает сильно отличаться от себя же, но предыдущего, — настолько, что начинает нравиться тебе еще большее… И, чтобы он понравился тебе еще больше, ты совершенно не против того, чтобы он потерялся еще разок, прошел там через все круги ада, — и у московского почтамта мы встретили совсем другого Мишку. С деревянной ногой и выбитым глазом… Которому ты тут же прыгнешь на шею, и зарыдаешь от необыкновенного счастья?!. Какой же это — изощренный садизм!.. А ты, какая-то — изощреннейшая из эгоисток!

— Ты не дал мне слова сказать, говоришь только ты. Балабол… Ты столько наговорил глупостей. И — гадостей.

— А как понимать тебя иначе? — гордо спросил Иван. — Что, разве есть другие варианты?

— Дело не во мне, дело в нем… Дело в том, что мужчине время от времени нужно ходить на охоту. Иначе, что же он за мужчина.

— Куда ходить? — нарочито спокойным тоном человека, не способного к удивлению, переспросил Иван.

— Я плохо помню своего папу. Но помню, он все время куда-то исчезал. Так что я помню его какими-то кусками, похожими на фотографии… Но помню, что тогда, когда была совсем маленькой, считала, что так оно и должно быть. Что по-другому никогда с отцами не бывает. Что отцы, это такие высшие, большие и добрые существа, — которые бывают не всегда, а только приходят к тебе время от времени, как праздник… Самый лучший праздник на свете.

— Правильно говорят, до трех лет в человеке закладываются все комплексы. Которые потом создают его характер… Если бы моих родителей взорвали, когда мне не было трех лет, то я, по-твоему, считал бы, что под людей, которые мне нравятся, нужно всегда подкладывать бомбы?.. Чтобы стекла разлетались во всех окрестных домах.

— Иван!

— Не понравилось? — спокойно спросил Иван. — Мне не нравится, когда детский рефлекс переносят на взрослую жизнь без всякого мыслительного процесса, — как копию. И всех меряют по меркам этого слепого детского рефлекса. Сама согласись, в этом есть нечто неправильное, — ведь так?

— Хорошо, — сказала Маша, которая в этот момент точно думала, потому что мыслительный процесс был отпечатан на ее лице, словно бы она смотрела на Ивана, и в то же время заглядывала куда-то внутрь себя, советуясь там, как с тренером, с этим самым мыслительным процессом. — Попробую объяснить тебе по-другому, что я чувствую.

— Вы, женщины, все время что-нибудь чувствуете. И совершенно при этом ни о чем не думаете, — вставил Иван.

— Не перебивай. Имей уважение к старшим… Ты не замечал, что все сказки заканчиваются свадьбой? Во всех сказках счастливый конец — это свадьба, дальше уже ничего не идет. Иногда, правда, написано коротко. «Они жили долго и счастливо, и умерли в один день».

— Может, и замечал, — сказал Иван, — только я не понимаю…

— Когда Миша рядом со мной, — продолжала, не дав ему договорить, Маша, — я — счастлива. Это все равно, что свадьба. Я сижу рядом с ним и больше мне ничего не нужно… И он — счастлив, я вижу. Ему тоже больше ничего не нужно.

— Это точно, — согласился Иван. — Как два голубка. Вам бы только еще ворковать научиться, до полной идиллии.

— Тебя не спрашивают… Так вот, я думаю, когда два человека вместе, и им ничего больше не нужно, — они со временем начинают превращаться в свиней…