Ладно бы это, такая обстановка сейчас на каждой станции, но вот мимо меня проходит человек, по лицу видно, что бывший офицер, испуганно таращится на мои подъесаульские погоны и, от греха подальше, отворачивает в сторону и скорым шагом удаляется прочь. И только казаки, прогуливающиеся неподалеку, уважительно кивают, а кое-кто и честь отдать не ленится, видно, что осталось в них еще что-то от старого воинского уклада.

– Костя, ты ли это?
– ко мне кидается молодой, но чрезвычайно крепкий чубатый паренек лет шестнадцати.

– Мишка?
– я вглядываюсь в лицо парня и с трудом узнаю своего младшего двоюродного брата, которого не видел вот уже два года.
– Ну, здоровяк, как вымахал, - удивляюсь я ему, и мы крепко обнимаемся.

– А то, не все вам с братьями геройствовать, - он кивает на мой Георгий и наградное оружие, - мне тоже славы воинской хочется, и приходится расти, чтобы вас догнать.

– Какая там слава, брат, - сейчас мне неприятна тема войны и я спрашиваю его: - Ты то, как здесь оказался?

Он наклоняется ко мне ближе и понижает голос до шепота:

– Батя меня с Митрохой послал на вокзал у дезертиров оружия прикупить. Говорит, времена ныне смутные, нужен пулемет. Ты это, не в обиду, иди за вокзал, и там нас подожди. Мы с Митрохой скоренько. У меня все договорено, а ты при погонах, и можешь продавцов спугнуть.

Ну, раз надо в стороне постоять, то так и сделаю, обошел здание вокзала, прошел небольшую площадь и остановился под раскидистой яблоней с поломанными ветками. Простоял я на этом месте минут пятнадцать, и вот, показался новехонький шарабан, запряженный двумя справными и крепкими гнедыми коньками из хозяйства дядьки Авдея. В шарабане накидано немного лугового сена, а поверх, на деревянной и широкой доске, сидят двое, Мишка, подгоняющий коней длинными вожжами, и крепкий курносый парень с лицом в веселых конопушках лет двадцати пяти. Это глухонемой Митроха, сирота из иногородних, которого Авдей с малолетства воспитывал.

– Садись, - Мишка останавливает коней, Митроха перебирается на сено, а я, закинув свой серый кожаный чемодан в шарабан, подобрав полы черкески, усаживаюсь рядом с братом.

– Но, залетные!
– выкрикивает Мишка, и кони резвой рысью вылетают на дорогу, налево станица Тихорецкая, а наш путь направо, к Терновской.

– Как все прошло?
– спрашиваю я брата.

– Отлично! Можешь позади себя посмотреть, что мы сторговали.

Поворачиваюсь назад, ворошу сено, и первое что вижу, это автоматическое ружье "Шош". Дальше, три винтовки Мосина, а под ними пистолет, такой же, как и у меня, семизарядный "Браунинг" образца 1903 года.

– Неплохо, - хмыкаю я.

– Вот "Максим" бы домой привезти, вот цэ дило, а это так, на станице почти в каждом справном дворе имеется.

– А патроны?

– Дальше. К пулемету два диска и две сотни патронов, да к "мосинкам" триста штук, а вот "браунинг" пустой и только с одной обоймой.

К станице домчались за три с половиной часа. Мишка высадил меня у ворот нашего подворья, а сам торопится домой, доложиться отцу о выполненном задании и о моем приезде. Я вхожу на родной двор. Здесь все, как и раньше, и посреди обширного двора, стоит большой кирпичный дом, в котором, я родился и рос. Эх, хорошо то как, все печали остались позади, все тревоги где-то там, в большом мире, а здесь тишина и покой, и именно здесь я получу долгожданный отдых для души и тела.

– Костя вернулся!
– с этим криком из дома появляется моя младшая сестрица Катерина и бросается мне на грудь.

Следом за ней появляется батя, сухой, как бы высохший, но все еще крепкий казак, одетый по-домашнему, в серую черкеску из домотканого сукна. После гибели на Западном фронте старшего брата Ивана, и среднего Федора, который умер в госпитале, он сильно сдал, но слабости старается не выказывать, держится молодцом и мне искренне рад. За ним показалась мать, все такая же, как и прежде, полненькая, черноглазая, и в своем неизменном одеянии, длинной цветастой юбке, жакете и синей косынке на голове.

Что было дальше? Да то же самое, что и у всех, кто после долгого отсутствия возвращается в семью. Баня с дороги, щедро накрытые столы, гости, родня и соседи, да расспросы про службу и своих близких, с кем я мог видеться или пересекался по службе в полку. Гости разошлись около полуночи, и за столом остались только я, дядька Авдей, здоровенный, метра под два широкоплечий казак, да батя. Можно было бы пойти к себе в комнату, да спать завалиться, но у нас так не принято, и пока я не переговорил со старшим в семействе, а это дядька, до тех пор я все еще не свободен. Сидим, молчим, мать с сестрой сноровисто убрали со стола и, наконец, отец тяжко вздыхает, и спрашивает:

– Ну, что сынку, просрали мы войну?

– Точно так и есть, - соглашаюсь я.
– Почти добили турка, да видишь, не дали нам его до конца дожать.

– А вы, офицеры, куда смотрели?
– он пристукивает кулаком по столу, и встревоженная мать заглядывает к нам. Однако батя успокаивающе кивает ей, и она вновь уходит к себе в спальню.

– А что сделаешь, ведь предатели не рядом с нами были, а там, в тылу. Если позади неспокойно и дома беспорядок, то какая уж тут война.