Ночной поезд тупее дневного, в том самом смысле, в каком сонный человек тупее бодрого. Когда поезд трогается, я достаю из сумки книгу и ложусь на узкую койку почитать. Однако вскоре меня отвлекают огоньки, проплывающие мимо; я убираю книгу и отдергиваю оконную шторку, чтобы лучше видеть. Окно из матового стекла, сквозь такие толком не разглядеть, что творится снаружи (да и снаружи внутрь не заглянешь; видимо, в этом вся фишка); вдобавок, его не открыть. Но из-за того, что не очень понятно, откуда берутся маленькие оранжевые и желтые огоньки, наблюдать за ними только интереснее. Я загипнотизирована. Этот поезд не летит стремглав в Рединг, как дневные поезда. Нет, он еле тащится, будто с ним что-то неладно. Через минуту раздается визг дрели, и я вижу и слышу нечто похожее на дуговую сварку. Я будто попала в постапокалиптическую японскую видеоигру, пробираюсь сквозь город, разрушенный войной и анархией, вооруженная большущим мечом, а может, и парой магических заклинаний. Читать, когда такое творится, я не могу, и поэтому забираюсь под одеяло, лежу, прислушиваясь и глядя в окно, и наконец засыпаю.

Примерно в четыре утра в мою дверь тихо стучат. Сквозь сон я слышу незнакомый голос, он говорит что-то вроде «Прошу прощения? Вы просили вас разбудить». Ощущение такое, будто я вырубилась минут пять назад: разлепить глаза неимоверно трудно.

Дверь медленно приоткрывается.

— Ваша вода, — шепчет женщина, протягивая мне маленький поднос. — Минут через пятнадцать остановимся в Ньютон-Эбботе, [9] — добавляет она.

Дверь открыта, и я ощущаю покой коридора, едва ли не чувствую запах сна, сочащийся из других купе. Я вдруг понимаю, что все, кто здесь работают, всё должны делать плавно, медленно, тихо. Может, они и после работы шепчут, как я даже дома по инерции думаю об игрушках для детей 9–12 лет? Одолеваема всевозможными нечеткими мыслями, я с трудом прихожу в сидячее положение и беру у женщины поднос, шепча ей тихое сонное «спасибо» под аккомпанемент купальной шапочки, шуршащей мне по ушам.

Проводница прикрывает дверь — тихонько — и я снова одна. На подносе маленький заварочный чайник, и, заглянув под крышку, я вижу, что мне и вправду принесли «просто кипяток», который я заказывала вчера вечером; и еще фирменные крекеры «Большой западной железной дороги» — их, похоже, приносят всегда, даже если ничего не заказывать. Я достаю из сумки щепотку зеленого чая и бросаю в воду; чаинки тут же набухают. Минуту-другую дую и прихлебываю, мне нужен кофеин. Закрываю глаза на тридцать секунд, открываю снова.

Мое чувство времени искажено: я вдруг не понимаю, сколько мне осталось на сборы до остановки в Ньютон-Эбботе. Двенадцать минут? Одиннадцать? Моя постоянная паранойя: как бы сойти вовремя? Однажды я чуть ли не последней спрыгнула с подножки переполненного поезда неподалеку от Кембриджа. Приземлившись на платформу и уже развернувшись к выходу, я услышала чей-то вопль. Оглянулась и увидела мужчину, который остался в вагоне и сражался с закрытой дверью. Он распахнул окошко и дергал за ручку с внешней стороны. «Я не могу открыть эту чертову дверь», — громко сказал он. Я решила вернуться и помочь ему, но в этот момент поезд тронулся. Мужчина мгновенно запаниковал и замолотил кулаками по двери. «Эй! — заорал он. — Я выхожу!» Предпринимать что-либо было поздно, и поезд унес его, стонущего нечто вроде «помогите»… Возможно, пропустить свою станцию — не такая уж вселенская трагедия, и все дело просто в неудобстве: придется ехать до следующей станции, а потом возвращаться. Если я сейчас пропущу Ньютон-Эббот, сойти смогу только в Плимуте, где часа два прожду поезда в обратном направлении. Посреди ночи становится трудновато ехать с пересадками.

Не прекращая копаться в пакетике мюсли и прихлебывать чай, я быстро выскакиваю из пижамы и надеваю вещи, в которых была всего несколько часов назад, хотя на туфли я сейчас даже смотреть не могу и поэтому напяливаю парусиновые тапки. Туфли придется как-нибудь втиснуть в чемоданчик, и без того набитый всякой всячиной. На это у меня уходит добрых 90 секунд — десятая часть времени, оставшегося на сборы. Вскоре в легком смятении я выскакиваю в коридор, где жду, по ощущению судя, битых два часа, и вот поезд наконец замедляет движение, содрогается и останавливается. Время, как обычно, играет со мной в кошки-мышки.

Я — единственная, кто сходит в Ньютон-Эбботе. Я сразу же замечаю, какой здесь чистый и холодный воздух. Когда поезд исчезает во тьме, тишина буквально подавляет меня, но потом одинокая ранняя птаха запевает в рощице через дорогу. Я здесь раньше никогда не бывала и не знаю, чего ожидать. Покупая билет, я лишь сумела выяснить, что, хотя это и не ближайшая станция к Заячьей Усадьбе, зато ближайшая, где останавливаются ночные поезда. Я прикинула, что такси отсюда до Усадьбы будет стоить что-то около 20 фунтов; занеси меня в Плимут, заплатить пришлось бы в районе 50-ти. Это всего лишь дорожные расходы, но за них мне, вполне вероятно, придется отчитываться. До сих пор на мои ночные путешествия смотрели сквозь пальцы, но мне совсем не хочется объяснять, почему это я потратила на такси полсотни фунтов, да еще до рассвета, когда у всех остальных будут нормальные, скромные расходы: сравнение окажется не в мою пользу.

Порой ночные путешествия вгоняют в депрессию. Если вам хоть каплю уныло ехать куда-то ночью, есть один простой трюк: напомните себе, какое это все-таки приключение и насколько глубже вам открывается мир, если вы на просторе, не спите и двигаетесь, в то время как большинство людей взаперти, неподвижны и дрыхнут. Как это будоражит — приехать туда, где вы никогда не бывали, в час, когда солнце еще не вползло на небо и на улице, кроме вас, ни души. Если бы всех убила атомная бомба, но каким-то образом пощадила вас, — скажем, если бы вы сидели в неком уникальном бункере, — вот что увидели бы вы, когда вылезли: мир необитаем, как будто люди спешно куда-то свалили. Ночь — мое время, определенно мое. Я не боюсь темноты, не боюсь незнакомцев. Раньше боялась, но потом поняла, что страх живет в голове и больше нигде. Избавившись от страха, скажем, перед прогулками по ночному безлюдному городу или темному лесу, вскорости осознаешь, что на самом деле боишься одного — одиночества. Я напоминаю себе: ты знаешь, что надо делать в самых разных ужасных ситуациях — в основном потому, что специально изучала их для работы — и ты не боишься быть одна; затем я ухожу со станции.

Два или три такси притулились на маленькой станционной парковке, в полной боеготовности, с полусонными водителями, что смолят самокрутки или слушают ночное FM-радио. Я возьму одно из этих такси, когда взойдет солнце. Я не могу нарисоваться в Заячьей Усадьбе в пять утра; это было бы слишком странно. Взамен я планирую исследовать этот маленький/большой город под покровом темноты — а вдруг сгенерируются интересные или полезные идеи? — после чего найти какую-нибудь кафешку и позавтракать. Вот еще одна рабочая привычка: можно оправдать даже самые странные поступки тем, что они, дескать, «помогают генерировать идеи». По сути дела, это не просто формальное оправдание — большинство идей зачастую генерируется именно такими причудами и вывертами. Рутина убивает творческую мысль; это общеизвестный факт. И, кстати, один из множества «попсовских» девизов — они все придуманы нашим безумно-гениальным исполнительным директором Стивом Макдоналдом по прозвищу «Мак».