– Вот поэтому у нас ничего не получается, – вздохнул профессор. – Общество не готово рассматривать эти проблемы с точки зрения психологии, криминалистики и медицины, вместе взятых. Мы всегда требуем обязательного возмездия. «Око за око, зуб за зуб», как в древности. Нужно наконец понять, какой сбой происходит в механизме воспитания подростка, чтобы лечить таких людей, а не убивать.

– Об этом расскажите матери убитой, – посоветовал Резунов, – или детям женщины, которую задушил и изнасиловал маньяк. Можете себе представить чувства этих матерей и детей? Хорошо, что у Татьяны их не было. А вот у погибшей в Челябинске осталась дочь.

– Конечно, это ужасно. Я много работал с родственниками подобных жертв. Очень тяжело. Дело даже не в том, что они теряют своих близких и родных. В конце концов, даже к такой трагедии человек со временем привыкает. Но мысль о возможных мучениях перед смертью и тех страданиях, которые были причинены родственникам, вызывает у большинства людей чувство гнева, бессилия, ненависти, мести, опустошенности, злобы, даже депрессии.

– Вот видите, – вздохнул Резунов. – А вы говорите – изучать и лечить. Предположим, что вы вылечили такого. Что потом с ним делать? Отпустить? Давайте на минуту представим, что действительно нашелся «сбой в его механизме», как вы выразились. И даже смогли его вылечить. Что дальше? Он выйдет на свободу, где его ждут озверевшие родственники убитых им людей? Представляете, какую охоту они на него объявят?

– Значит, лучше казнить их по судебному приговору и даже не пытаться понять, что именно происходит?

– Сейчас не казнят, – напомнил полковник, – в крайнем случае дают пожизненное, поэтому можете изучать этих типов сколько угодно, пока они не умрут в своих камерах.

– Начнем с того, что к приговоренным на пожизненное заключение практически никого не пускают, – заметил Гуртуев. – Считается, что подобные исследования отвлекают их от осознания тяжести своих преступлений и каким-то образом скрашивают их существование. И руководство подобных заведений крайне негативно относится к тому, чтобы к ним кто-то приходил, особенно ученые. Об этом всем известно. Будем откровенны. Наши тюрьмы и колонии для приговоренных к пожизненному сроку – это места, где заняты планомерным умерщвлением своих подопечных. Именно так обстоят дела. К сожалению, статистику по таким заключенным нам просто не разрешают публиковать. А средняя продолжительность их жизни не превышает десяти лет. И это предельный максимум.

– А вы считаете, что государство должно кормить этих сволочей еще лет по двадцать пять? – поинтересовался Резунов. – Знаете, какая мразь там сидит? Только не говорите о судебных или следственных ошибках! Типичный довод в любом споре. Ошибки, безусловно, бывают, но на одного ошибочно обвиненного приходятся тысячи действительно виноватых. Тех, кто просто должен умирать в этих заведениях или никогда оттуда не выходить.

– Легко рассуждать, когда речь идет о чужом человеке. А если бы вы сами оказались на месте этой «ошибки»? Или ваш близкий человек? Мы как раз едем в Челябинск, где ваши коллеги довольно быстро «нашли» убийцу и его напарника, даже заставили сознаться. Представляете, каким образом выбивались показания, что они согласились на подобные признания?

– Знаю, – угрюмо согласился Резунов. – Но как иначе получить признание? В конце концов все же выяснилось и их отпустили.

– А если бы случайно их группы крови совпали? Их приговорили бы к пожизненному?

– Я вас не совсем понимаю, Казбек Измайлович, – не выдержал полковник. – Вы действительно считаете, что нужно жалеть этих садистов, маньяков, убийц, а не их жертвы?

– Нет, конечно. Я очень сочувствую жертвам и их родственникам, но считаю, что в интересах общества необходимо более детальное изучение всех этих преступлений и прежде всего самих преступников. Вы знаете, я поспорил с одним своим коллегой, когда арестовали небезызвестного Салмана Радуева. Я был убежден, что он не протянет долго, а мой коллега считал, что как раз наоборот, будет сделано все, чтобы он продержался как можно дольше, в назидание другим. Но я оказался прав. Радуев довольно быстро умер в заключении.

– А вы почему молчите? – обратился Резунов к Дронго.

– Я понимаю мотивы Казбека Измайловича, которому важно выяснить более глубоко и тщательно детали и сбои человеческой психики. Но, учитывая мой опыт в расследованиях опасных преступлений, когда не всегда сталкиваешься с лучшими образцами человеческой породы, я понимаю и ваши аргументы.

Я был в Беслане во время трагедии и видел своими глазами кладбище, где похоронены погибшие дети. Говорят, что всех нападавших уничтожили, за исключением одного, которого удалось арестовать. Возможно, и так. Это были не маньяки, не садисты, не психопаты, имеющие какие-то отклонения. Не знаю, смогли бы они выжить в тюрьме, если бы их удалось взять живыми. Боюсь, что родители штурмом взяли бы тюрьму и разорвали бы всех на куски. Ведь погибло столько детей. Я до сих пор считаю, что виноваты обе стороны. Безусловно, те, кто планировал захват школы и минировал зал. Но виноваты и те, кто принимал решение о бездарном штурме, в ходе которого оказалось столько жертв.

– Вы не ответили на мой вопрос, – упрямо настаивал Резунов. – Что делать с теми, кого некоторые врачи считают психопатами, а общество – патологическими убийцами?

– Легче всего ответить, что их нужно уничтожать, – задумчиво произнес Дронго. – Но, может, прав и Казбек Измайлович. Их нужно изучать, чтобы постараться хотя бы понять логику и мотивацию их поступков. Иначе мы всегда будем опаздывать. Находить трупы женщин и детей, искать возможных преступников, ловить их, отправлять в тюрьму на пожизненное заключение и считать свою миссию успешно завершенной, до того момента, пока не появится новый преступник.

Резунов пожал плечами, видимо, ответ его все-таки не устроил.

Уже ночью, когда они легли спать и выключили свет, Казбек Измайлович неожиданно спросил Дронго:

– Вы не спите?

– Нет, – открыл тот глаза.

– Можно задать вам один вопрос?

– Конечно.

– Что движет вами во время ваших расследований? Только откровенно. Что это – гимнастика для ума, азарт охотника, пытающегося загнать жертву, чувство профессионала, хорошо исполняющего свою работу? Или вы верите в некую миссию?