– Ты прости меня, Марусь, что я не сдержалась. Зачем-то заговорила при тебе про эту Наташу, про эту дрянь… Ты не бери в голову, ладно?

Ксения Львовна приподнялась на локотке, одним глотком осушила содержимое стакана, содрогнулась коротко:

– Фу, гадость какая…

– А эта Наташа… Она что, и впрямь такая была? – робко спросила Маруся.

– Какая? Что ты имеешь в виду? – осторожно спросила Ксения Львовна, подавая ей пустой стакан.

– Ну, вы сами говорили… Что проститутка…

– Да нет, конечно, это я сгоряча сказала. Хотя… Уж лучше бы она ею была, чем так…

– Как – так?

– Даже не знаю, как тебе это объяснить, девочка… Да и стоит ли?

– Стоит. Мне же надо знать. Никита, в конце концов, мой муж, и…

– А он что, тебе ничего о ней не рассказывал?

– Нет.

– Что ж, на него это похоже. Хотя он и не знает всех щекотливых подробностей…

– Каких подробностей?

Ксения Львовна улеглась в прежнюю позу, помолчала немного, словно собираясь с духом. Потом заговорила тихо:

– Понимаешь, он нас с Виктором тогда, можно сказать, перед фактом поставил. Привел ее в дом и объявил, что вот, мол, знакомьтесь, жена моя, Наташа. Официальная, через ЗАГС оформленная. Даже ни словом не обмолвился, что жениться собирается! Представляешь? Самостоятельность свою в очередной раз проявил…

Последнюю фразу она произнесла с нервной, даже изысканной какой-то горечью. Чувствовалось, что за горечью этой стояла давняя черная обида на сына. Да оно и понятно – любая бы мать на ее месте обиделась. Вот если б Маруся, например, так же поступила, то и ее бы мама, наверное, смертельно на нее обиделась…

– Что нам оставалось делать? Вот скажи? Конечно, приняли мы ее. А как не примешь? Он же заявил, что они могут и отдельно жить, если мы против… Можно сказать, на прямой шантаж пошел. Я же не могла его потерять, сама понимаешь… Мы даже свадьбу им скромную задним числом сыграли. А только у меня, знаешь, сразу к ней душа не легла! Вот не легла, и все! Ничего не могла с собой поделать! Странная она какая-то была… Я к ней и так и этак, и подружиться как-то пыталась, а она будто тебя не слышит, не видит. Я сначала подумала – девушка не от мира сего. Человек творческий, думаю, в облаках витает…

– А чем она занималась?

– Она реставратор. Росписи на стенах в храмах восстанавливает, фрески. Она и комнату постепенно в реставрационную мастерскую превратила! Что-то все рисовала, наброски какие-то бесконечные делала… Нет, я, конечно, ничего против творчества не имею, но должен же человек помнить, что он не один тут живет! Надо же еще и с семьей считаться! А не так, чтоб сама по себе. Это уж потом до меня дошло, что у нее просто внешняя оболочка такая… обманчивая. Когда увидела, просто глазам своим не поверила!

– А… что вы увидели?

– Марусенька… Ты уверена, что тебе надо об этом знать?

– Да. Уверена.

– Ну… Как бы тебе это сказать, чтоб не выругаться… В общем, положила она глаз на Виктора Николаевича. Представляешь?

– В каком смысле?

– Да в самом что ни на есть прямом! Смотрю на своего мужа и не узнаю его! Будто подменили. Так у него глаз загорел, знаешь… Смотрит на нее и весь светится!

– Да ну… Может, вам показалось?

– Нет, девочка, не показалось. Меня в этих делах обмануть трудно. Он и со мной-то так себя стал вести… Как чужой… Смотрит и не видит. Слушает и не слышит. Ну, я и не стерпела, закатила ей скандал…

– И что?

– Да ничего. Слава богу, хватило ей ума уйти из дома по-тихому. Никите письмо написала, вещи собрала и ушла. Я потом почитала то письмо, даже и благодарна ей по большому счету осталась.

– А что она ему написала?

– Да так, в общем, ничего особенного… Общие фразы… Прости, мол, ухожу. Не могу с тобой жить. На развод сама подам. Слава богу, что хоть забеременеть не успела…

– А Никита? Он переживал потом?

– Ну да. Переживал, конечно. Еще как. Он тоже, знаешь, гордый… Но, как видишь, все, что ни делается, все к лучшему! Когда он тебя к нам в гости привел – помнишь? – я сразу ему сказала: вот это как раз то, что тебе нужно! И чуть ли не силой заставила его на тебе жениться! Ой, прости… Тебе, наверное, неприятно, что я так говорю… Но ты мне так понравилась, Маруся! Я тогда подумала, что такая, как ты, никогда меня не предаст. Ой, что это я говорю… То есть Никиту… Конечно же Никиту, при чем тут я… Ну чего, чего ты так грустно задумалась, Марусенька? Зря я тебе все это рассказала, наверное…

– Да ладно, ничего, – через силу улыбнулась Маруся. – Вы ложитесь спать, Ксения Львовна. И я тоже пойду. Мне завтра на работу вставать рано.

– Хорошо. Иди, Марусенька. Успокой там как-нибудь этого идеалиста несчастного, ладно? Ну вот чего брыкается так, господи? Все равно ж уступит в конце концов. Я знаю, что уступит. Самостоятельный он, как же… С ума мать сведет своей самостоятельностью. Я же ему только добра хочу… Чтоб все хорошо было, чтоб одной дружной семьей, чтоб все в одном общем деле… Кстати, и тебя бы надо в нашу клинику как-то пристроить…