– Нет. Не приедет.

Тодд умолк. Взял было совок и снова положил его. Энн понимала, что он не удовлетворен ее ответом, но сообразить, что именно его мучает в данный момент, не могла, да ей и не хотелось ни соображать, ни решать чьи-то проблемы. Она сидела, прислонившись спиной к стволу камфорного дерева и чувствуя, как приятно пригревает ноги солнце, как снизу их покалывает трава, как стекает ручеек пота между грудей, как один раз мягко шевельнулся ребенок где-то в глубине, внутри, по ту сторону этого мира.

– А может, нам попросить его приехать на Рождество? – спросил Тодд.

– Милый, – возразила Энн, – мы не можем этого сделать. Они с мамой развелись, чтобы он мог жениться на Мэри. Понимаешь? И Рождество он теперь будет праздновать с нею. С Мэри. Мы тоже будем праздновать Рождество, но без него, здесь, как всегда. Понимаешь? – Она помолчала, ожидая, чтобы он кивнул, но он, похоже, так и не кивнул, и она все же прибавила: – Но раз уж ты, Тодд, так сильно по нему скучаешь, мы можем написать ему письмо и рассказать об этом.

– А можно нам самим его навестить?

Ну, парень, это было бы круто! Привет, папочка! Это мы, твой слабоумный сынок и твоя незамужняя беременная дочечка, живущая на пособие. Привет Мэри! Энн вдруг стало смешно, но не настолько, чтобы рассмеяться вслух.

– Нет, нельзя, – ответила она брату. – Послушай. Если ты докопаешь вон до тех розовых кустов, то на этой клумбе можно будет посадить канны. Помнишь, у мамы есть их луковицы? Канны тут хорошо бы смотрелись. Это такие большие красные цветы, похожие на лилии.

Тодд взял в руки совок, снова положил его и сказал:

– А после Рождества он должен приехать.

– Зачем? И кому это он должен?

– Должен. Из-за ребенка, – буркнул Тодд очень тихо и невнятно.

– Ах вот в чем дело! Черт возьми! – вырвалось у Энн. – Ну, ладно. Хорошо. А теперь послушай меня, Тодди. Внимательно послушай. Это у меня будет ребенок, понимаешь?

– Да, после Рождества.

– Правильно. И это будет мой ребенок. Наш. И вы с мамой будете помогать мне его воспитывать. Правильно? А больше мне никто не нужен. И я не хочу, чтобы здесь был кто-то еще. И ребенку моему больше никто не нужен – только я, ты и мама. Понимаешь? – Она помолчала, дождалась, когда он кивнет, и продолжала: – Ты ведь будешь помогать мне ухаживать за ребенком? Будешь говорить, если он заплачет? Будешь играть с ним? Как с той маленькой девочкой в школе, Сэнди, которой ты помогаешь? Будешь ведь, да, Тодди?

– Да. Конечно, – сказал ее брат тем тоном, какой лишь изредка у него бывал, – тоном взрослого мужчины, уверенно и просто; казалось, этот взрослый мужчина на самом деле скрывается где-то в другом месте и просто время от времени говорит его устами. Тодд стоял на коленях, выпрямив спину и опершись руками о свои толстые, обтянутые синими джинсами ляжки; его голова и плечи оставались в тени, но на лицо падал яркий отблеск солнечного света, отражавшегося от травы. – Но папа ведь уже пожилой, он старше мамы, – заявил он вдруг.

Да он вообще бывший папа, хотелось сказать Энн, но она вовремя прикусила язык.

– Это верно. Ну и что?

– У пожилых родителей часто родятся дети-дауны.

– Это бывает, если мать уже немолода. Но, в общем, ты прав. И что дальше?

Она посмотрела Тодду прямо в лицо, круглое, тяжелое; над верхней губой прорастали редкие усики; глаза у него были очень темные. Он отвел глаза и сказал:

– Значит, твой ребенок тоже может быть дауном.

– Конечно, может. Но вообще-то я еще совсем не старая, милый.

– Зато папа пожилой.

– О! – воскликнула Энн и, помолчав, пробормотала: – Да, конечно. – И, тяжело ступая, передвинулась в тень, оставив на только что вскопанной Тоддом земле отпечатки босых ног. – Ладно, Тодд, слушай. Папа – это твой отец. И мой тоже. Но отец этого ребенка – не он.Ясно тебе? – Кивка не последовало. – У моего ребенка совсем другой отец. И ты отца этого ребенка не знаешь. Он живет не здесь, а в Дэвисе, где раньше жила и я. А папа… папа к этому вообще никакого отношения не имеет. И ему это совсем не интересно. У него новая семья. Новая жена. Возможно, у них будет ребенок. И вот они тогда действительно станут пожилыми родителями. Но этот, мой ребенок будет не у них. Он будет у меня. У нас. Это наш ребенок. И у него вообще нетникакого отца. И никакого дедушкиу него тоже нет. У него есть я, твоя мама и ты. Понял? Ты будешь его дядей. Ты это знал? Хочешь быть для него дядей Тоддом?

– Да, – с несчастным видом сказал Тодд. – Конечно.

Пару месяцев назад, когда она только и делала, что плакала, она при этих словах, конечно же, расплакалась бы, но теперь та вселенная, что существовала у нее внутри, и ее окружила неким защитным ореолом, и сквозь эту защиту любые переживания пробивались с таким трудом, что в итоге как бы успокаивались, сглаживались и становились похожи на глубокие и спокойные волны в открытом море, большие, округлые валы, лишенные пенных гребней и довольно ленивые. Энн не заплакала, а лишь подумала о такой возможности, ощутив при этом нечто вроде слабой, солоноватой на вкус боли. Она взяла садовый трезубец и хотела было почесать им голову Тодду, но он не дался – отодвинулся от нее.