Должен вам признаться: это самая большая проблема моей жизни. О ней я часто думаю. А подумавши, прихожу к мысли, что сам виноват: не оказываю сопротивления. В младших классах со мной сидел Мартин Ходина, Вот у кого не было такой проблемы! Когда что-то было не по нему, он ревел. Ревел громко и пронзительно, как фабричная сирена в конце рабочего дня. Дома все жутко боялись этой сирены. Поэтому каждый трижды спрашивал о его желаниях, чтобы избежать кошмарного ора...

Да, это, конечно, выход. Но не для меня: вопить надо было раньше. В тринадцать лет не начнешь. Ну, а еще, наверно, для такого крика нужно много крови в голове. У Мартина, когда он кричал, голова становилась пунцовой. А у меня в таких случаях, как я уже говорил, кровь несется в живот и там бурлит.

Сестра моя говорит, что я слишком ленив и добродушен, чтобы сопротивляться. Но это не так. Если бы я был добродушным, кровь не вскипала бы у меня в животе. У ленивых, я думаю, кровь немного попульсирует, и все. Когда я это объяснил сестре, та расхохоталась и сказала: «Вальди, тут дело в другом. Ты — тот редкий случай, когда воспитание дает хоть какие-то плоды. Хорошо воспитанные дети не сопротивляются».

Может, она и права. Но все-таки я не так хорошо воспитан, чтобы безропотно отправиться в Оксфордский колледж.

Наверное, многие ребята поехали бы в Англию. В нашем классе пятеро согласились сразу же да еще радовались. Трое собирались уговорить родителей. А двое переживали, что не смогут поехать. А вот у меня английский колледж профессора Танненгайста не вызывал никакого энтузиазма. И каждый, кто меня хоть немного знает, в том числе и мама, должны это понимать. Я не терпел ни лыжных походов, ни загородных лагерей. Я вообще не переносил сборищ. Не любил жить по часам. Если что и было хорошего в занятиях лыжами и в загородных лагерях, так то, что они были за счет уроков. А Оксфордский колледж выпадал на каникулы. И в этом я видел только плохое: мерзкий завтрак, еще гнуснее обед, свободного времени мало; храп с верхней полки, грязные носки, которые нужно стирать самому, подсчет по головам до и после прогулки, хотя еще никто не разу не потерялся. А чуть отстанешь от толпы или задержишься минуты на три, осматривая какой-нибудь церковный алтарь, тут же ворчание, что ты выставляешься. И так далее, и так далее... Хватит с меня учителей и ребят в течение года. Шесть раз в неделю, с утра до обеда. Терпеть их еще и в каникулы — выше моих сил!

Все это более или менее вразумительно я и изложил после обеда матери. Увы, она и не пыталась вникнуть. Лишь тупо повторяла, что пополнится мой словарный запас, улучшится произношение и в следующем классе я играючи получу «хорошо», а то и «отлично». А еще намекнула, что я неблагодарный. Конечно, не прямо. Моя мама так не делает. «От детей не дождешься благодарности»,— ее постоянная присказка. И сейчас она не попрекала, но раз десять произнесла: «Другие дети бы прыгали от радости. Поездка в Англию — недешевое удовольствие. А мы не так богаты, чтобы бросать деньги на ветер!»

Отец вечером высказался за Англию. И вовсе не для того, чтобы я без запинки цедил «th's», а из-за своей глубокой озабоченности.

— Эвальд,— оторвался отец от газеты.— Это же чудесно! Быть целый месяц со своими ровесниками! В твоем возрасте нет ничего лучше этого. Друзья ведь самое важное в жизни! А в Оксфорде ты найдешь настоящих друзей. Пойми, Эвальд, летний лагерь только укрепляет дружбу!

Как же я об этом не подумал! Сызмальства мой отец озабочен тем, что у меня нет «настоящих» друзей, и без конца пилит за это. У него самого в детстве было по крайней мере четыре «верных» друга, а он у них был признанным вожаком. Отец смотрит на меня как на ненормального, потому что я никогда не рассказываю о своих друзьях. И никак не может поверить, что я не хочу иметь друзей. Он думает, что со мной никто не хочет дружить. А раз меня не берут в друзья, значит, со мной не все в порядке. Это его беспокоит. Ему нужен сын, у которого все в порядке.

Словом, родители, не обращая внимания на мой протест, в ту же минуту отправили бы меня в Оксфорд, если бы на помощь не кинулась сестра.

Мою сестру зовут Сибилла. Ей пятнадцать. Она потрясающе умная: все схватывает на лету. У нее невероятная кратковременная память. Благодаря ей Сибилла мгновенно вкладывает в мозги всякую скучнятину из учебника, получает «отлично» и тут же выбрасывает весь этот хлам из головы.

Вдобавок она хитрая. Заметив мои неловкие попытки избежать Англии, она подмигнула мне и прошептала, что отведет беду. Сперва надежды было мало. Но Билли — тертый калач. Она села напротив меня и громко спросила:

— Ну, парень, уж в Оксфорде-то ты закрутишь любовь с Вереной. Ты ведь к ней неровно дышишь. Правда?

— Зачем врешь? — спросил я, но тихо. Я еще не понял, к чему она клонит.

Сибилла пихнула меня ногой и, снова подмигнув, сказала громче:

— Ну правда, Вальди! В Англии ведь так принято. После отбоя все собираются в кустах. В прошлом году четверо из нашего класса повлюблялись! — И, хохотнув, добавила: — А Гертруду из-за этого сейчас не пускают.

Только тут я начал сечь, к чему она клонит. «Кто знает...» — пробормотал я и глупо ухмыльнулся. Конечно, в летних лагерях что-то подобное бывает. По крайней мере так рассказывают там побывавшие. Да и во время лыжных походов, и в загородных лагерях тоже. Но если с любовью дело обстоит так же, как с выпивкой, можно быть спокойным.

Как-то, отправляясь в лыжный поход, Отти Вервенка запрятал в носок бутылку водки. Ночью ее распили. Что было потом! Все маялись головой и животом. Но до конца года только и было разговоров о ночной гулянке, которая, по словам участников, превратилась в настоящую оргию. А один из параллельного класса даже спрашивал меня, правда ли, что они там обкурились. Дурачку я ответил «да», они ведь там еще и сигаретки курили. Но сестра мне объяснила, что «обкуриться» означает курить гашиш.

Не зная ничего про «любовь» и вспомнив лыжный поход, я глубокомысленно заметил: «Уж бутылочка-то там будет точно!.. (Дурацкое заявление, но Герберт Пивонка, ездивший каждый год в английский колледж, всегда говорил и об этом.)»