Кормление «гамбургерами» жителей Хельсинки было для Виктора джокером, с помощью которого он надеялся выиграть будущее. Литва явилась тузом, которым он окончательно добил мою мать. Но, помимо этих, у него нашлись еще хорошие карты, чтобы разыграть в покер и мое будущее. Мать стала подыгрывать ему. Однажды вечером, когда мы с нею были одни, она так сыграла картами Виктора.

— Дорогая Минночка. Тебе уже исполнилось семнадцать лет, и с тобой можно говорить, как со взрослой девушкой. Поедем в Финляндию, тебя там ожидает прекрасное будущее. Финские мужчины обожают иностранок, так же как финские женщины сходят с ума по иностранцам. В Финляндии у тебя будут все возможности хорошо выйти замуж. Я имею в виду — ты сможешь заполучить богатого мужа.

— Но я же не могу бросить учебу.

— Доучишься в Финляндии.

— А разве там есть высшие школы?

— Виктор полагает, что есть.

— Но я даже финского языка не знаю по-настоящему.

— Говорят, его и сами финны не знают. Они разговаривают по-шведски и еще на каких-то диалектах.

Возникла долгая пауза. Очень трудно было понять, зачем я должна ехать на поиски мужа в бедную, несчастную страну, из которой все бегут в богатую Америку. Виктор столько рассказывал об отсталой и убогой жизни в Финляндии (даже котлеты для них диковина!), что я уже ясно видела перед собой деревянные ложки, кадку с толокном и пару лаптей. Как часто он говорил, что «на старой родине» мытье посуды не составляет никакой проблемы для хозяек, ибо семьи живут испокон веков и поныне, питаясь «из руки — да в рот».

Мама посмотрела мне в глаза и упустила хороший случай промолчать.

— Ну вот что, Минна. Ответь же мне прямо, поедешь ты с Виктором и со мною? Как Виктор сказал, ты ведь сможешь вернуться обратно, если тебе в Финляндии не понравится.

— Я уже заранее знаю, что мне там не понравится. Там и самим-то финнам жить невмоготу: разбегаются кто куда и начинают ругать свою родину, как только перейдут через ее границу.

Мать молчала, и разговор на сей раз этим окончился. Но недели через две она снова получила возможность вернуться к наболевшей теме. В одной женской газете был помещен гороскоп на следующий месяц. (Я верила в гороскопы, и моя вера еще более укрепилась несколько лет спустя, когда мне в руки попался учебник астрологии, написанный известным финским генералом.) Мама с большой готовностью прочла мне вслух газетный гороскоп. Хотя я, как рассудительная девушка, знала, что приятная внешность и прежде всего красивые ножки лучше всех гороскопов говорят о моем блестящем будущем, я все же отнеслась с большим уважением к Дельфийскому оракулу Миннесоты, рекомендовавшему мне ехать за границу.

Третьего июня 1922 года мы с мамой и отчимом прибыли в Хельсинки. Сняли маленькую квартиру на Хаканиеми и начали новую жизнь. Виктор почерпнул главнейшие инструкции из своего кошелька, открыл маленькую столовую возле рынка и организовал обслуживание клиентов в стиле «великого Запада». Через месяц, однако, ему пришлось изменить стиль: никто не интересовался его котлетами и жареной картошкой. Финны, оказывается, привыкли к хорошей пище. Мечта Виктора разбогатеть на котлетах была точно прекрасная песнь, которая всегда имеет начало и конец. Он сделался пессимистом и мог держаться на ногах, лишь когда мама поддерживала его. Временами им овладевала такая глубокая печаль, что только господь бог имел возможность помочь ему. По счастью, церковь Каллио находилась почти рядом, а на пристающих к берегу яликах можно было купить эстонский (контрабандный) спирт.

Я не уверена, можно ли в мемуарах перескочить сразу через целое десятилетие. В романе можно. Во всяком случае, я хочу сейчас перенестись в 1932 год, когда Виктор расквитался с жизнью, окончив свое земное существование, а мама уехала в Америку искать нового мужа.

Чтобы уберечься от подозрений читателя (кое-кто ведь может подумать, что я отравила отчима, которого так и не научилась любить, а мать бросила на произвол судьбы, как поступают многие), хочу лишь вкратце упомянуть о событиях этих десяти лет. Если бы я была писателем или пишущим за построчную плату газетчиком, я, естественно, могла бы очень долго болтать о том, как моя мать и Виктор открыли собственную столовую, которая называлась «Нью-Америка», и как мама работала на кухне с утра до ночи, пока Виктор занимал посетителей разговорами или разгуливал по базару; как в браке на смену иллюзиям приходили испытания, и муж превращался в домашнее животное своей жены; как Виктор заводил дружбу с алкоголем, пока не стал в конце концов типичным запойным пьяницей, способным поглощать любую отраву, лишь бы она была в жидком виде, и как я была счастлива, когда в один прекрасный день Виктора нашли мертвым на берегу Хаканиеми. Он напился политуры и услыхал зов вечности — на семьдесят пятом году жизни, за один день до отмены сухого закона.

Да, обо всем этом можно было бы написать роман — потрясающий, трогательный до слез роман, конец которого оставляет сожаление, как конец чековой книжки.

Вся жизнь моей мамы с Виктором была похожа на типичный финский брак, в котором мужчина получает, а женщина отдает; когда же наконец мужчина перестает брать, женщина в растерянности ждет нового получателя. Мама была здоровая, цветущая женщина славянского типа. В сорок лет ее формы начали красиво округляться. Какой превосходной моделью могла бы она послужить для скульптора Юрье Сааринена, прославившего здоровую красоту! Когда Виктор с течением времени стал совершенно ручным и послушным, мама пользовалась им лишь в качестве переводчика, умеющего поторговаться с рыночными торговками при оптовых закупках продуктов. Больше ни на какое мужское дело он уже не годился. Супружеские ласки, маленькие проявления нежности и милые золотые блестки ласковых слов (хотя бы даже из американского поддельного золота) появлялись у отчима все реже и реже. И не удивительно, что мама стала горячо интересоваться публикуемыми в американских газетах объявлениями, в которых разочарованные супруги и пылкие вдовцы, желающие вновь попытать счастья, предлагали начать переписку. Года за полтора до того, как Виктор уснул вечным сном, мама открыла мне тайну своего сердца. Она завела переписку с неким фермером из Висконсина, вдовцом средних лет, — у того, кажется, была большая тоска и много денег. Они обменивались фотографиями и мыслями, пели в два голоса об удивительной «жизни, которую можно начать сначала», и уже стали договариваться о встрече. Я понимала маму и поощряла ее к супружеской неверности — только в письмах, разумеется. Кажется, будто само великое провидение выступило тогда адвокатом по этому делу. Оно призвало Виктора на суд вечности и освободило мою мать от мужа, который почти десять лет жил только для того, чтобы переваривать пищу.

Кто-нибудь из читателей моих воспоминаний, возможно, сочтет меня за патологически черствую женщину, чье сердце не трогает даже смерть близкого человека. Я не стану оправдываться. Поскольку у честности нет соперников, я осмелюсь заявить прямо, что жизнь Виктора была подобна пошлому анекдоту, конец которого не может удивить никого. Моя мать не закрывала лица траурной вуалью, и я не проливала слез, ибо, изучив финский язык, мы наконец-то стали понимать Виктора. Его неразговорчивость объяснялась не тем, что он был женат, а являлась простым следствием того, что его мозг лишь очень редко порождал мысли, достойные высказывания. Но, поскольку покойник не способен защищаться, я больше не хочу говорить о нем правду.

Моей матери как раз исполнилось сорок пять лет — то есть она была в том возрасте, который, кажется, Бальзак считал порой настоящей зрелости женщины. Она стала собираться в путь к своему фермеру. Три года будущие супруги вели диалог при помощи писем. Они не надоели друг другу, ибо каждый наперебой рассказывал только о себе. Я имела возможность убедиться в этом по многим письмам, прочитанным мною с разрешения мамы.

Несмотря на свой неуклюжий язык и попросту невежество (блаженны люди невежественные, ибо они верят, что знают все!), висконсинский фермер показал себя в письмах порядочным человеком, так как он всякий раз и мне посылал нежные «отеческие» приветы. Он горячо надеялся, что я тоже приеду к нему как падчерица. Мне пришлось, однако, несколько разочаровать его, поскольку я не имела ни малейшего желания возвращаться в Америку, а тем более — в сельскую местность, откуда все толпами бежали в города. Бегство из деревни в то время как раз входило в моду, и ничем невозможно было помешать ему, разве что построить города в сельской местности. Я была в восторге от Хельсинки и от одного молодого человека, на которого возлагала большие надежды. Впоследствии обнаружилось, однако, что наши отношения были лишь поверхностным флиртом, чем-то вроде «дорожной любви», так и не приведшей ни к чему. Но в то время, когда мать готовилась к отъезду, эти отношения помешали мне уложить чемоданы. А кроме того, и гороскоп рекомендовал мне оставаться в Финляндии. Эта страна, вопреки отзывам американских финнов, стала казаться мне вполне терпимой и даже довольно привлекательной.