— Да, хотя фамилия мамы сейчас Эриксон, Карла Эриксон, это ее девичья фамилия.

— И вы тоже взяли себе эту фамилию? И даже официально сменили имя?

— Да.

— А ваш брат остался Карлбергером, Андреасом Карлбергером. В чем тут дело?

— Ну, не знаю. Просто я всегда был ближе к матери.

— Вы докторант социологии в Лундском университете. Вы марксист?

Вилли Эриксон усмехнулся.

— Если бы я им был, вам не пришлось бы спрашивать.

— Между вами и вашим отцом произошел какой-то идеологический конфликт?

— Наверное, можно назвать его идеологическим, хотя с подобными определениями надо быть осторожнее. То, к чему вы клоните — а я хотел бы перейти сразу к делу, — формулируется следующим образом: не было ли ненависти между мной и дражайшим Нильсом-Эмилем? Нет, не было. Никакой ненависти.

— Ни ненависти и ни печали?

— Именно так.

— Расскажите о нем. Каким он был? Классическим капиталистом в терминах социологии?

— Вы весьма элегантно направляете беседу в русло моих профессиональных интересов. Вдруг да разговорюсь. Браво.

— Если вы действительно хотите сразу перейти к делу, лучше помогите мне. Чтобы мы не ходили вокруг да около, теряя время, которого нет ни у кого из нас.

— Если существует понятие «классического капиталиста в терминах социологии», то, я думаю, он был именно таким. У меня было прозаическое детство с жесткой дисциплиной и иногда возникающей на заднем плане фигурой авторитарного отца. Банальная история. Никакой ласки, никаких объятий. Но и никакого видимого насилия. Все вертелось вокруг денег и демонстрации богатства. Андреас, я и мама тоже требовались именно для этой цели, Андреас подходил чуть больше, чем я, я чуть больше мамы. Как отец ни старался, мама оставалась слишком тихой и незаметной, чтобы блистать. И как я ни пытаюсь отыскать в нем какие-то индивидуальные черты, которые помогли бы примириться со всем остальным, я не могу их найти. Простите.

— Это вы меня простите. Но неужели у отца не было каких-то собственных интересов или чего-то, что представляло бы его в ином свете?

— Лет в десять-одиннадцать, когда у нас в доме царил ад перед их разводом, я спросил у отца, что он выпускает на своей фабрике. Он рассмеялся и сказал: «Деньги». Видимо, я надеялся, что за его огромными накоплениями стоит что-то занятное, что могло бы примирить меня с его делами: презервативы, плюшевые мишки, чесалки для спины или ковырялки для носа. Но это был на триста процентов сугубо финансовый концерн. А в деньгах забавного мало.

Йельм остановил запись и промотал немного вперед. Женский голос, потрескивая, сказал:

— Но Куно, ведь он был семьянин.

Йельм отмотал назад, к началу разговора.

— Алло, — раздался вялый мужской голос.

— Мадам Хуммельстранд, s’il vous plait, [19] — попросила Черстин Хольм.

В трубке что-то хрустнуло, и далеко на заднем плане послышался сердитый женский голос: «Touche pas le telephone! Jamais plus! Touche seulement moimeme!» [20] Наконец тот же голос резко сказал в трубку:

— Алло!

— Это Анна-Клара Хуммельстранд, жена Георга Хуммельстранда, директора-распорядителя «Нимко финанс»?

— А кто это говорит?

— Черстин Хольм, Государственная криминальная полиция, Стокгольм. Дело касается убийства Куно Даггфельдта и Бернарда Странд-Юлена.

— Вот как. Une aqentinne, n’est-se-pas? [21]

— C’est peut-etre le mot juste, madame, [22] — ледяным тоном сказала Черстин Хольм. — Хочу заметить, что наш разговор записывается. Я начинаю: телефонная беседа с Анной-Кларой Хуммельстранд, находящейся в Ницце, второе апреля, 17 часов две минуты.

— Черт возьми, — сказала Анна-Клара Хуммельстранд. Только сейчас стало ясно, что она пьяна. — On dit peut-etre agentesse… [23]

— Я наверное перезвоню после того, как пары выветрятся, — предложила Хольм.

— После чего?

— Когда вы будете чувствовать себя лучше.

— Croyez-moi, une agentesse humouriste! [24] — удивилась Анна-Клара Хуммельстранд. — Tiree! Tiree, ma amie! Immediatement! [25]

— Хорошо, давайте попробуем. Правда ли то, что вы очень близко знакомы с Нинни Даггфельдт и Лилиан Странд-Юлен?

— Ближе не бывает. Мы подробно рассказывали друг дружке о посещении гинеколога. А это мерило женской дружбы. Tout a fait. [26]

— Они знакомы друг с другом?

— Нинни и Лилиан? Нет, я старалась держать подруг врозь, a ma honte. [27] Чтобы они не могли объединиться против меня. Но, конечно, они знают друг о друге.