А быть может, два с половиной миллиона – просто капля в море, и не имеет большого значения, как их потратить. Если так, то я попал в хорошую компанию.

Самолет вздрогнул и накренился, а это всегда вызывало у меня устойчивое видение заголовка «Торговец старинным оружием среди неопознанных обгоревших останков…» Стюардесса по внутренней связи призвала всех пристегнуть ремни, так что у нас, видимо, был шанс через несколько минут приземлиться в Ле Бурже.

Перед иммиграционной службой мы разделились. Перед тем, как вернуться в таможню за чемоданом, я пошел подкрепиться рюмкой крепчайшего коньяка, а когда все прошел, Карлос уже исчез. Так что в «Монталембер» я поехал на автобусе.

Это не «Принц де Галь», но достаточно приятное пристанище, и гораздо ближе к центру Парижа, чем я думал. Я предъявил паспорт, представился клерку за стойкой и тот нашел меня в маленьком списке.

Швейцар подобрал мой крупногабаритный чемодан, обнаружив его удивительную легкость, а клерк сообщил:

– Мадмуазель Уитли просила сообщить ей, когда вы прибудете, – он положил руку на телефон на стойке. – Не возражаете?

Фамилия мне ничего не говорила. Или говорила? Что-то вроде припоминалось… Но у меня нет предупреждения против встреч с незамужними женщинами вдали от их семей. Правда-правда – это мой любимый спорт для закрытых помещений. Я согласно кивнул.

– Я буду у себя в номере.

Номер был как номер – довольно комфортабельный и слегка старомодный. Я не стал кидаться на кровать или отворачивать краны, чтобы их проверить. В «Монталембере» с ними все должно было быть в порядке и, между прочим, даже будь это не так, я не собирался привлекать к себе внимания. Удивила меня лишь одна странная вещь: большой плоский предмет, завернутый в коричневую бумагу, покоился на середине кровати. Я спросил:

– C'est pour moi? [1]

Швейцар пожал плечами, принял два франка и оставил меня один на один с пакетом.

Я конечно догадывался, что это была картина. Чуть больше двух футов на три. Ну хорошо, раз она на моей кровати… Я приступил к распаковыванию.

Четверо стариков сидели за столом в кафе, внимательно рассматривали свои пустые стаканы, посасывали глиняные трубки и размышляли о том, что бы еще такое сказать, черт возьми. Картина была выполнена в традиционном стиле, в скучных коричневых и синих тонах. От картины веяло умиротворением. Произведение такого рода вы вешаете на стену и больше никогда не обращаете на него внимания, точно также, как не обращаете внимания на старых завсегдатаев, если часто посещаете одно и то же кафе.

В дверь резко постучали. Я сунул картину под кровать и прокричал:

– Войдите! – И она вошла.

Она была почти моего роста. Круглое лицо школьницы почти без макияжа, пушистые светлые волосы, в прическе никакого стиля, если не принимать во внимание, что в наши дни отсутствие стиля и есть современный стиль. Она была в мешковатом синем твидовом костюме с черным меховым воротником, прилепившимся у шеи подобно разозленной кошке. Складывалось впечатление, что ее основной интерес в одежде состоял в обеспечении оной тепла.

Я только успел сказать:

– Мадмуазель Уитли, я полагаю? – как она увидела разорванную бумагу и спросила:

– Вы ее вскрыли? – Спокойное произношение американки, предположительно с восточного побережья.

Я пожал плечами.

– Это мой номер. Так что это мог быть запоздалый рождественский подарок.

Я вытащил картину и положил на кровать.

Она взглянула на меня со сдерживаемым ужасом.

– Вы знаете хоть, сколько это стоит?

– Думаю, немало. Я догадываюсь – это Сезанн? Внизу картины, с левой стороны, была подпись: «П. Сезанн».

– Мы заплатили за нее 550 тысяч долларов. – Она стала нервно упаковывать картину снова.

– Подождите минутку. Вероятно, мне предстоит ее нелегально перевозить, потому она и здесь, как я полагаю. Тогда я должен для начала вынуть ее из рамы. Между прочим, я – Берт Кемп.

– Элизабет Уитли.

Она машинально протянула руку: американцы это делают не раздумывая, в противоположность британцам, которые прежде чем решат, что вы достойны их рукопожатия, долго улыбаются, качают головой и расшаркиваются. Рука ее была маленькой, ухоженной и твердой.

– Я полагаю, вы одна из приглашенных экспертов.

– Да, я специалист по старым мастерам.

Это заявление сделало имя еще более знакомым.

– Ваш старик тоже участвует в игре?

Фраза, конечно, не слишком удачная. Она напряглась и холодно уточнила:

– Если считать, что это игра, то он известен в Национальной Галерее Вашингтона под именем Бенджамен Уитли.

– Думаю, с этим именем я знаком, – примирительно протянул я. – Я имею в виду, что он написал множество книг, верно?