За это можно все отдать
вернуться

Тушнова Вероника
Шрифт:

В 1931 году М.П. Тушнов переходит на работу во Всесоюзный институт экспериментальной медицины (ВИЭМ) и вместе с семьей переезжает в Ленинград, где Вероника Михайловна заканчивает Первый Ленинградский медицинский институт. По окончании института она проходит аспирантуру в Москве при кафедре гистологии ВИЭМа под руководством профессора Б. И. Лаврентьева, воспитанника Казанского университета. Готовит диссертацию. В научном сборнике появляются ее статьи.

Но увлечение поэзией не оставляет Веронику Тушнову. В 1939 году ее стихи появляются в печати. Она делает окончательный выбор и в 1941 году подает заявление в Литературный институт имени Горького. Но учиться не пришлось. Началась война. В ноябре 1941 года военная судьба вернула Веронику Михайловну в родной город. Здесь она работает палатным врачом нейрохирургического госпиталя, созданного на базе неврологической клиники ГИДУВа. Перед ее глазами проходят судьбы многих людей.

Я за годы войныПобывала во всех городах,Потому что вот тотИз Тбилиси, а тот из Орла,Потому что у этого матьВ Бухаре умерла.Кто-то пишет в Москву,У кого-то в Армении дочь.И чужую тоскуЯ баюкала каждую ночь.

За военные годы в Казани напечатано только одно стихотворение. Но приметы времени и детали быта в ее стихах убеждают, что казанские впечатления дали жизнь целому ряду ее стихотворений. Среди них такие прекрасные стихи, как «Яблоки», «Салют», «Мать».

В феврале 1943 года Вероника Михайловна возвращается в Москву. Снова госпиталь; она работает врачом-ординатором.

Исключительное значение в творческой биографии поэта имел 1944 год. В «Новом мире» появляется ее стихотворение «Хирург», посвященное Н. Л. Чистякову, хирургу московского госпиталя, в котором работала Вероника Тушнова. В том же году в «Комсомольской правде» печатается цикл «Стихи о дочери», получивший широкий читательский отклик.

В 1945 году выходит сборник В. Тушновой «Первая книга». Одним из тех, кто увидел в начинающей поэтессе талант, был В.И. Качалов. По словам его биографа В.В. Виленкина, В.И. Качалов «зачитывал» домашних и гостей ее стихами…

…Есть еще одна очень важная сторона творчества В.Тушновой – это ее неустанная переводческая деятельность. Она переводила поэтов Прибалтики, и Кавказа, и Средней Азии, поэтов Польши и Румынии, Югославии и Индии… Переводческая работа была важной и нужной: она делала доступными для русского читателя стихи многих и многих зарубежных поэтов.

…Свою последнюю книгу В. Тушнова назвала «Сто часов счастья». Пафос ее – в программных строках первого стихотворения:

Это зря говорится,Что надо счастливой родиться.Нужно только, чтоб сердцеНе стыдилось над счастьем трудиться…

Последние годы В. Тушновой были очень трудны – тяжелая болезнь, сложная, неустроенная личная жизнь. Ее прощание с жизнью светло и мудро:

А стоит ли уж так печалиться,Прощаясь с миром дорогим.Ничто на свете не кончается,Лишь поручается другим.Другим любовь моя завещана,В других печаль моя горька…

По материалам Казанского литературного музея им. М. Горького

Память сердца

Казанский Кремль. Башня Сююмбеки.

Голуби

Тусклый луч блестит на олове,мокрых вмятинах ковша…Чуть поваркивают голуби,белым веером шурша.Запрокидывают голову,брызжут солнечной водой,бродят взад-вперед по желобутропкой скользкой и крутой.Бродят сонные и важные,грудки выгнуты в дугу,и блестят глаза их влажные,как брусника на снегу.Сад поник под зноем парящим,небо – синьки голубей…– Ты возьми меня в товарищи,дай потрогать голубей. —Верно, день тот был удачливым —ты ответил: – Ладно, лезь… —Дребезжать ступеньки начали,загремела гулко жесть…Мне расти мальчишкой надо бы —у мальчишек больше льгот…А на крыше – пекло адово,сквозь подошвы ноги жжет.Целый час с тобой стояли мы(неужели наяву?),птицы в небо шли спиралями,упирались в синеву…Воркованье голубиное,смятый ковш, в ковше – вода…А часы-то в детстве длинные —и такие же года.Кто их знал, что так прокатятся,птичьей стайкой отсверкав…Я ли это – в белом платьице,с белым голубем в руках?

Стихи о гудке

Я с детства любила гудки на реке,я вечно толклась у причала,я все пароходыеще вдалекепо их голосам различала.Мы часто таким пустяком дорожим,затем что он с детства привычен.Мне новый гудок показался чужим,он был бессердечен и зычен.И я огорчилась,хотя я сюдавернулась, заведомо зная,что время иное, иные судаи Волга-то, в общем, иная.А все-таки он представлялся в мечте,как прежде, густым, басовитым…Мы вышли из шлюзов уже в темнотеи двинулись морем открытым.Я не узнавала родные места,где помнила каждую малость.В безбрежностипепельных вод широтас темнеющим небом сливалась.Рвал ветер низовыйволну на клочки,скитался равниною пенной,и только мигали в ночи маячки,как звездочки в безднах вселенной.Барометр падал,и ветер крепчал,зарница вдали полыхала,и вдруг нелюбимый гудок закричал,и вдруг я его услыхала.С чего же взяла я? Он вовсе не груб,он речью своей безыскуснойпохож на звучанье серебряных труб,пронзительный, гордый и грустный…Он, как тетива, трепетал над водой,под стать поражающей шири,такой необычный, такой молодой,еще не обвыкшийся в мире.И так покоряло его торжество,его несвершенности сила,что я не могла не влюбиться в негои прежней любви изменила.И нет сожаленья о прошлом во мне,в неверности этой не каюсь…Что делать – живу яв сегодняшнем днеи в завтрашнем житьсобираюсь!

Капитаны

Не ведется в доме разговоровпро давно минувшие дела,желтый снимок – пароход «Суворов» —выцветает в ящике стола.Попытаюсь все-таки вглядетьсяпристальней в туман минувших лет,увидать далекий город детства,где родились мой отец и дед.Утро шло и мглою к горлу липло,салом шелестело по бортам…Кашлял продолжительно и хриплодосиня багровый капитан.Докурив, в карманы руки прятали в белесом мареве заривсматривался в узенький фарватерВолги, обмелевшей у Твери.И возникал перед глазамипричал на стынущей водеи домик в городе Казани,в Адмиралтейской слободе.Судьбу бродяжью проклиная,он ждет – скорей бы ледостав…Но сам не свой в начале мая,когда вода растет в кустахи подступает к трем оконцамв густых гераневых огнях,и, ослепленный мир обняв,весь день роскошествует солнце;когда прозрачен лед небес,а лед земной тяжел и порист,и в синем пламени по поясбредет красно-лиловый лес…Горчащий дух набрякших почек,колючий, клейкий, спиртовой,и запах просмоленных бочеки дегтя… и десятки прочихтяжеловесною волнойтекут с причалов, с неба, с Волги,туманя кровь, сбивая с ног,и в мир вторгается свисток —привычный, хрипловатый, долгий…Волны медлительный разбегна камни расстилает пену,и осточертевают стены,и дом бросает человек…С трехлетним черноглазым сыномстоит на берегу жена…Даль будто бы растворена,расплавлена в сиянье синем.Гремят булыжником ободьятяжелых кованых телег…А пароход – как первый снег,как лебедь в блеске половодья…Пар вырывается, свистя,лениво шлепаются плицы……Почти полсотни лет спустятакое утро сыну снится.Проснувшись, он к рулю идет,не видя волн беспечной пляски,и вниз уводит пароходзащитной, пасмурной окраски.Бегут домишки по пятам,и, бакен огибая круто,отцовский домик капитанкак будто видит на минуту.Но со штурвала своегопотом уже не сводит взгляда,и на ресницах у неготяжелый пепел Сталинграда.