– Знаю, знаю, голубчик Ромуальд Петрович. Если б не боялся уронить вас в грязь, обнял бы вас.

Разговаривая так, добрались они до конца оврага и готовы были завернуть за одну одиноко стоявшую хату, в которой сквозь бумажное окно слабо светился огонь, как вдруг гусар остановился.

– А что, Ромуальд Петрович, послушаем сегодня?

– Будьте осторожнее: увидит деньщик, как-нибудь выскочит… знаете, какие могут быть неприятности! Пойдемте лучше. Это бесчестно, если рассмотреть дело строго.

– Ах, не могу, голубчик! – детски содрогаясь от веселого любопытства, возразил гусар, – надо послушать… Нельзя, нельзя… Муратов, пойдем.

– Что такое?

– А вот услышишь что-нибудь, тогда узнаешь.

Сказав это, гусар, согнувшись, подобрался к окошку и приложил ухо.

Скоро и два другие спутника, движимые любопытством – один потому, что знал в чем дело, а другой потому, что не знал – припали тоже около окна.

Сначала ничего не было слышно; теней тоже не было видно. Вероятно, свеча стояла ближе людей к окну.

Наконец послышался легкий вздох и потом слова:

– Слушай, Митя… – сказал нежный голос.

– Что, душка? – отозвался другой, немного погуще.

– Слушай: ты завтра лежи, а я тебе кофе сама сварю… пойду в сени и, вместе с Карповым, сварю тебе кофе.

– Нельзя лежать, Катя; завтра надо рано к полковнику…

– Рано-рано проснись и лежи, а я пойду в сени, надену на голову голубой платочек и пойду варить кофе. Карпов сказал мне, что этот платочек очень ко мне идет.

– Так ты и Карпова хочешь с ума свести? Да перестань масло руками брать… Разве нет ножа, Катя? Как тебе не стыдно!

– Ну, вот, тебе противно? Мне от тебя ничего не противно! Такой ты! такой! Хорошо!

– Катя! душка моя, Катя! Я только так… стыдно руками… Если хочешь, хоть ножку поставь в масло, я съем его!

Послышался звонкий и продолжительный поцалуй.

– Карпов! Поди, посмотри на дворе, темно или нет…

Слушавшие бросились со всех ног прочь, шагах в двадцати приостановились, посмотрели друг на друга в темноте и пошли дальше.

– Что это за идиллия? – не без досады спросил Муратов, – который не интересовался в эту минуту ничем, кроме удобного ночлега, и, конечно, одна учтивость воздержала его от громкого ропота на остановку.

– Это, видишь, – сказал гусар, – квартира одного подпоручика… Митя Деянов зовут его. Отличнейший малый был, да вот запутался… влюблен. И представь, никто здесь не может решить, откуда она! Живет у него с неделю и выходит даже в поле с ним гулять… Хата на краю самом: так оно через деревню и идти нет нужды; всегда чорным вуалем покрыта… Деньщик-осел только хохочет, как спросишь, а сказать, кто она, не скажет… «не знаю» да и только!

– Уж и я, – заметил Житомiрский, – пробовал один раз без него отворить дверь… В дверях есть такая дирочка, и в нее продета веревочка… верно, изнутри гвоздиком засунуто… Я палец совал, думал, что достану гвоздик – нет, никак не мог! Он сам, впрочем, такой юноша… Всего двадцать один год!

Муратову было по-прежнему все равно.

Пришли на квартиру Житомiрского.

Комната, принадлежавшая смотрителю, была низка, как и все татарские комнаты. Потолка не было, но трехугольный навес крыши был подложен (должно быть, для тепла) лубками. Большие поперечные перекладины и полочки, обходившие стены наверху, были оклеены полосами пестрой бумаги, подобной тем клочкам рассеребренных и раззолоченных обоев, которые лепит русский крестьянин около образов; войлоки по всему полу; железная кровать с хорошим вязаным одеялом и дорогой ковер в букетах на белой стене; складные стулья, бездна туалетных и других мелочей, обличавших человека с изящными привычками – все это сильно веселило взгляд вошедшего впервые в походное жилище смотрителя.

Теперь Муратов, при свете двух стеариновых свечей, очень хорошо мог разобрать его наружность.

Житомiрский был чрезвычайно представителен, высок и строен, в широком сером пальто; с аристократической усталостью снимал и бросал он на стол перчатки с обработанной руки, с томным достоинством глядел карими глазами, а прическа `a l'anglaise, бархат каштановых бакенбард и сухой, горбатый нос, поднимавшийся среди овального лица, до такой степени были полны гармонии, что Муратову и представить его себе смотрителем было трудно… Вот ныньче какие стали!

Посмотрел он и на Маркова. Ну, этот не то: все такое же открытое, смеющееся, белокурое лицо, как было и у гимназиста в Москве; только усы висят длинные…

Посмотрели и хозяева на гостя.

Марков еще раз обнял Муратова с видом искренней приязни.

– Ну, душа! и у тебя баки выросли, – сказал он. – Повернись-ка… ишь, у вас серые кафтаны; это лучше чорных… Право, к тебе идет… очень идет… Да ты пополнел… ей-Богу, возмужал чертовски. Вот что значит быть женатым-то! Ну, садись же, голубчик, скажи… как тебя это Господь умудрил… Brune ou blonde?