Ситуация простая. Одни ребята арестовали фон Гетца и Валленштейна, а другие ребята не дали им попасть на территорию Рейха.

Вопрос: кто послал первых и чей приказ выполняли вторые?

И главное: чьи это были торпедоносцы?!

Англичане? Вряд ли. Англичанам ничего не было известно о переговорах, которые вел фон Гетц. Даже если бы они об этом знали, то зачем им понадобилось бы топить паром?

Америкосы? Тем более нет! У них не налажена служба разведки и контрразведки ни в Европе, ни в Азии. У них вообще нет серьезной секретной службы. Да и в Южной Англии у них базируются всего две эскадрильи. Ни один самолет из их состава не может даже просто долететь до пролива Эресунн. Ни с торпедой, ни без нее.

Немцы? Вполне возможно. Но тогда об этом узнал бы Геринг. Через Ешонека, Кессельринга или еще кого-нибудь, но обязательно узнал бы. Трудно предположить, что авиация работала по цели возле берегов Рейха, а рейхсмаршал об этом ни сном ни духом…

А может, он сам и послал эти самолеты топить паром?

Вот только зачем ему это надо?

Соболезнования отцу фон Гетца выразили и вермахт, и люфтваффе — значит, не немцы? Хотя они могли сначала утопить его как крысу в бочке, а потом красиво повздыхать над ненайденным телом.

Наши? В самом деле, если в августе сорок первого наша авиация бомбила Берлин, то сталинские соколы вполне могли долететь и до Эресунна.

Нет, не могли. Одно дело — метать бомбы по неподвижной мишени, тем более по многомиллионному городу, с высоты десять тысяч метров, другое — зайти на движущийся паром. Торпедоносцы атакуют корабли с высоты нескольких десятков метров, иначе торпеду о поверхность воды разобьешь всмятку. А на такой высоте их перехватили бы истребители ПВО или накрыли зенитки. Да и возможности такой у Головина нет — посылать авиацию в любую точку Европы по своему желанию. Он, конечно, большой начальник, и возможности у него весьма широкие, но, в конце концов, он не Верховный главнокомандующий. И даже не Главком ВВС. Это точно не наши.

Тогда кто? Немцы?

Остаются только немцы. Значит — Геринг».

Штейн прервал свои размышления, споткнувшись о слово «наши». Кто они — «наши»? Для наших Штейн — военный преступник, подлежащий суду военного трибунала. Еще совсем недавно, восемь месяцев назад, в Москве он вместе с Головиным анализировал перспективы военной кампании. Тогда их анализ и прогноз развития событий, данный на его основе, оказался верным. Всех сопричастных к сбору материалов и даче заключения наградили боевыми орденами, а Колю еще и повысили в звании. А теперь нет для него человека опаснее Головина. Головин не успокоится до тех пор, пока Штейн еще дышит.

Штейн это хорошо понимал.

— Доброе утро, мистер Штейн.

В его комнату вошел высокий мужчина лет тридцати в цивильном костюме, с неприветливой улыбкой на невыразительном лице.

— How do you do?

— How do you do, — машинально ответил Штейн.

— На каком языке вам удобнее беседовать? — поинтересовался вошедший.

— На каком удобней вам. Я одинаково хорошо говорю по-шведски, по-немецки и по-английски. Вот только выговаривать «ар» как вы, американцы, я еще не научился.

— Это ничего, — успокоил гость. — Я думаю, мы с вами прекрасно поймем друг друга.

— Для начала я хотел бы понять, кто вы и чем я могу быть вам полезен.

— Капитан Смит, военная контрразведка, — отрекомендовался мужчина.

«Ага, Смит, — подумал Штейн. — А зовут тебя наверняка Джон».

— Как ваше имя?

— Джон, — подтвердил его догадку Смит.

«Джон Смит! — думал Штейн, разглядывая американца. — Это все равно как если бы я представился Ваней Сидоровым. Господи! Какие дураки. У них что, во всех Штатах не нашлось никого поумнее, чтобы тащиться сюда и потрошить меня? В хорошенькое место я попал! Если начальник Смита прислал сюда этого дурака, то этот начальник и сам дурак не меньший».

— Мистер Штейн, мне необходимо задать вам несколько вопросов.

— Меня уже допрашивали. Прочитайте протоколы.

— Я читал их. Мне их давало для ознакомления мое руководство в Вашингтоне. У моего руководства возникли некоторые вопросы к вам. Поэтому я здесь и беседую с вами.

— Хорошо, — согласился Штейн. — Спрашивайте. Постараюсь быть вам максимально полезным.

— Well. Итак, начнем. На своем допросе вы заявили, что являлись не просто кадровым командиром Красной армии, но и сотрудником Генерального штаба. Почему вы решили дезертировать из Красной армии?

— Я не дезертировал из армии, а бежал от политического режима, который установился у меня на родине и с которым я не могу мириться.

— Хорошо. Тогда что вам мешало бежать до войны, когда вы работали в советском торгпредстве в Стокгольме?

— Тогда я еще не видел всю преступность политического режима, установленного Сталиным. Да и не мог этого видеть и понимать отсюда, из Стокгольма. Например, мне была недоступна информация о чистках — командного состава РККА в 1936–1939 годах.