Один из врачей вколол мне в череп анестезию. Остальные пока держались поодаль. Что они собираются со мной делать, мне абсолютно не хотелось знать.

После анестезии меня послали в раздевалку. Я сняла форму и положила ее в прямоугольный ящик с болтающимся оловянным номерком. Я оставила там всё, даже очки, и теперь плохо видела без них. Старший сержант отправил нашу группу в парилку.

В парилке на алюминиевых трубах парами висели гамаки из белого нейлона. Сержант приказал нам залезть в гамаки и расслабиться.

— А зачем? Мы что, в гамаках будем душ принимать? — спросил один из добровольцев. Он находил это странным. Наверное, тоже тормоз, вроде меня.

— Это входит в процедуру, — ответил сержант. Мы залезли в гамаки, и он вышел.

Раздалось слабое шипение, и помещение заполнилось густым белым паром. Глядя в потолок, я ощущала тепло, хотелось заснуть. Неожиданно я обнаружила, что не могу повернуть голову. Ноги тоже не слушались. В голове возникло единственное слово: кураре.

Затем я почувствовала мягкие прикосновения чьих-то рук, втиравших мне в кожу хирургический цемент, склеивавший маленькие медные диски со свисавшими с них проводками, красным и желтым. Диски мне прикрепили везде — к большим пальцам, пяткам, ребрам и мочкам ушей.

Голова моя расслабленно упала на плечо, и я увидела глаза женщины из соседнего гамака, которая пустым взглядом глядела прямо на меня. А я не могла даже закрыть глаз. Она тоже была голая.

Наконец, когда все диски скрепили проволочками и присоединили ко мне, мой гамак сняли с крючков, положили меня в металлическую тачку и отвезли в ангар. В ангаре была прозрачная крыша из зеленого оргстекла. А еще там стояло много хромированных трехметровых канистр, прямо целый лес! Меня подвезли к одной из них, потом сверили номер на контейнере с ярлыком, свисавшим с моей лодыжки, и записали.

Затем цилиндрический тройной штепсель, в котором соединялись все мои проволочки, подсоединили с внутренней стороны контейнера.

«Когда же они наконец усыпят тебя? — спросил голос в моей голове. — Они ведь обещали, что усыпят!»

Затем я заметила, что ко мне, прокладывая путь между контейнеров, направляются двое человек с небольшим подвижным подъемным краном. Остановившись у моей тележки, они зацепили краном крючья гамака и подняли меня вверх, так что я медленно завертелась вверх ногами, еще туже спеленутая липкой белой сеткой.

— Эта готова, — сказал один.

«Нет! Она не готова, не готова!» — закричал внутри меня тот же голос. Но они, конечно, не услышали. Краном меня подняли чуть повыше, а затем опустили в темное нутро контейнера. Я чувствовала себя слепой и беспомощной, как новорожденный котенок.

Из гамака я почти ничего вокруг не видела. Только свое страшное отражение в хромированных блестящих стенках контейнера. Какой-то розовый призрак, закутанный в белые тряпки, опускается в темноту.

Но вот один из крановщиков вошел в круг света над моими ногами. Он подсоединил какой-то провод и захлопнул крышку.

И наступила абсолютная тишина, из моих легких начали откачивать последний воздух. Рот открыть было невозможно из-за давления сжатого нитрогена, постепенно наполнявшего весь контейнер. Я молилась, чтобы это поскорее закончилось.

Наконец ослепительная розовая вспышка прошла сквозь проволоку и нервные окончания и рассыпалась в пространстве облаком голубых капель. Это был конец.

Я не могла даже вздрогнуть. Не могла заплакать или закричать. Не могла ничего, и только бессильный мозг изо всех сил пытался выбраться из этой ужасной ледяной тьмы, тьмы такой холодной и плотной, что ножом не разрубишь, даже острым ножом, острым настолько, что можно отрезать пальцы, но мои пальцы так онемели, что не отрезать и куска масла, а масла так мало, что поместится в снежинке и проскользнет в игольное ушко, прямо в маленькое игольное ушко, которое не заметишь в ложке, а ложка такая горячая, что прожжет язык, а язык такой мокрый, что прилипнет к замерзшему металлическому столбу на платной автостоянке, и вот я стою там, стою с прилипшим к столбу языком, завязшая и застрявшая в этой тьме. На улице города, грязной улице, приклеенная к металлу. И не утешает, что я только одна из многих, просто еще одна маленькая глупая девчонка среди других таких же маленьких дурочек в голубых курточках, стоящих на обочине дороги, с липкими раздвоенными языками, приклеившимися к столбу парковки. Потому что они все были глупы, и еще потому, что кто-то, кого они даже не видят, так как не могут повернуть голову, все подходит к счетчику и бросает в щель монетку, чтобы избежать штрафа и чтобы счетчики работали, а мокрые розовые языки этих маленьких девочек так и остались приклеены, целых двадцать лет.

«Ох уж эти детские шалости! — проговорил внутренний голос. — Берегись! Берегись! Шалости детальны. Берегись, как бы не захлопнуться в холодильнике.

Ты можешь просто задохнуться. Остерегайся жалящих ледяных клещей, что гнездятся в глыбах льда, плавающих в ледяной пустыне, где никто не придет к тебе на помощь».

Я находилась посреди зудящей, жужжащей кислоты, где воздушные шары бьются, как яичная скорлупа, а яичная скорлупа мнется, как шарик.

Иногда я воображала себе, что я просто маленькая голландская девочка, провалившаяся под лед на замерзшем пруду. Она барахтается под коркой льда, бьется об нее, но никак не может найти место, где можно вынырнуть. И никто не приходит ей на помощь. Она кричит, но только пузырьки разбегаются по мутно-зеленой воде и лопаются, достигая ледяного покрова. А сквозь лед даже видно спокойное голубое небо. Но ее кулачки слишком слабы, чтобы пробить лед. И наконец последние пузырьки срываются с ее синеющих губ. И нет доброго дровосека, который прорубил бы выход наружу.

Я полностью проснулась. Сержант технической службы обещал нам, что мы все забудем и ничего не будем помнить. Грязное вранье! Чем дольше я была здесь, тем больше думала и все прекрасно помнила.

Возможно, кстати, что проснулась только я одна. Ну, может, мне так повезло. Из остальных контейнеров не слышно ни звука. Никто больше не хнычет. Ангар застыл в безмятежной тиши. Только тихие звуки фрионовых насосов. Всю зиму на прозрачную крышу падал снег. Весной он стаял. Раз в месяц приходил техник в зеленой форме и проверял, не протекают ли мои шланги. Шли годы.