— Во мне осталось еще достаточно солдатской закалки, и в случае необходимости я могу спать где угодно. Но я беспокоюсь за своих дочерей. Если они станут жертвами беснующейся толпы, я себе этого не прощу.

Крисафий слегка оскалился.

— У каждого человека во дворце есть семьи, Деметрий, и всем этим женам, дочерям и сыновьям придется ждать в своих домах вместе с остальным народом. Неужели ты действительно не соображаешь, что важнее: обязательства перед двумя девочками или долг по отношению к миллионам жителей империи?

Подобного пренебрежения я не мог стерпеть.

— Если империя не способна защитить мою семью, тогда я в ней не нуждаюсь! Мой долг — быть вместе с родными. Ты бы и сам понимал это, если бы не был бесплодным мулом!

Я пожалел о своих словах, едва они вылетели у меня из уст, но после тяжких испытаний прошедшего дня мне трудно было сдержаться и не дать волю чувствам. Щеки Крисафия залила краска гнева, и я не стал дожидаться, пока он взорвется.

— Я отправляюсь на защиту своей семьи. И на твоем месте, Крисафий, я бы не стоял завтра чересчур близко к окнам.

Развернувшись на пятках, я твердым шагом направился к выходу, так и не замеченный раззолоченным обществом, которое продолжало все с тем же пылом обсуждать все те же аргументы. Ни Крисафий, ни гвардейцы не пытались меня остановить, и бронзовые двери закрылись за моей спиной. В подавленном настроении я спустился по лестнице и уже добрался до второго двора, как вдруг позади меня послышались торопливые шаги и чья-то рука легла мне на плечо.

Я обернулся и увидел перед собой красивого молодого человека с приветливым выражением лица. Его далматика, сшитая из ткани тончайшей выделки, была закреплена у ворота фибулой в форме льва, а орнамент тавлиона [33] свидетельствовал о высоком ранге, необычном для человека его возраста.

— Прошу прощения, господин Аскиат, — дружелюбно произнес юноша высоким голосом. — Мой господин, император Алексей, увидел, что ты уходишь, и просит тебя остаться во дворце. Он полагает, что завтра ты ему понадобишься.

— Когда я уходил, император был занят проведением военного совета. Как он мог меня заметить?

— У моего господина есть не только уши, но и глаза, и он умеет распределять внимание. Согласен ли ты остаться?

Трудно было устоять против его молодой жизнерадостности, но мною владела сейчас единственная мысль.

— Мне необходимо вернуться домой. Я беспокоюсь за безопасность дочерей, и у меня есть подозрения, что завтра на улицах будет гораздо опаснее.

— Император разделяет твою озабоченность. Он пошлет гвардейцев, и те доставят твоих дочерей во дворец.

Это предложение лишило меня сил сопротивляться. Хотя во дворце тоже было далеко не безопасно и здесь кипели такие же страсти, что и в городе, моим девочкам явно было бы лучше за его прочными стенами, рядом со мной, чем во власти толпы. Я кивнул в знак согласия:

— Хорошо, я останусь.

Молодой человек слабо улыбнулся.

— Спасибо. Это будет для императора большим утешением. Один Бог знает, что может произойти в этот проклятый день.

— И в самом деле проклятый, если единственным утешением императора станет моя поддержка.

— Сегодняшний день был очень трудным. Враги императора пошли в наступление, и его друзья окружили трон подобно верным псам. У него не так много возможностей, да и тех становится все меньше. А ведь это всего лишь первое дыхание бури. — Он рассеянно теребил застежку фибулы, глядя в небо, словно пытался найти там предзнаменования. — Боюсь, что завтра эта буря разразится.

Утром Великой пятницы, святого дня, когда был распят наш Господь Иисус Христос, я проснулся от страха. Меня страшили не армии варваров, собиравших силы для нанесения удара, не убийцы, затаившиеся в дворцовых коридорах, и даже не толпа, готовая разорвать город напополам из-за нерешительности императора. Я боялся, что мои дочери, спящие в отведенной нам маленькой комнате, вот-вот проснутся и увидят, как их отец бесстыдно возлежит на одном матрасе с женщиной, которая не является их матерью.

Анна, видимо, почувствовала, что я проснулся. Она повернулась и взглянула мне в лицо.

— Я, пожалуй, пойду. После вчерашних беспорядков здесь наверняка есть люди, нуждающиеся в помощи врача. — Она встряхнула спутанными волосами. — Пусть твои дочери и догадываются о многом, но некоторые вещи им лучше не видеть.

— Тем более если в этом участвует их отец, — тихо добавил я.

Мое настроение сразу поднялось, как только Зоя и Елена появились во дворце вместе с Анной — та все еще оставалась у нас дома, когда пришли гвардейцы. Закончив далеко за полночь свой обычный обход коридоров, прилегающих к покоям императора, я нашел утешение в ее объятиях, хотя нам и приходилось быть предельно осторожными.