Наконец-то я понял, почему император благополучно пережил бесчисленные превратности своего царствования, почему он смог сохранить верность армии после поражений, которые привели бы его предшественников к краху. Даже в эту минуту, несмотря на хромоту и одышку, он излучал великолепную уверенность и неоспоримое сознание своего превосходства.

Тем не менее Крисафий отказывался признавать это. Он обвел зал беспокойным взглядом, выискивая своих союзников. Никто, однако, не поспешил ему на помощь.

— Мой господин! — взмолился он. — Мы не должны ссориться в день победы! Может быть, я и ошибался, но, видит Бог, только ради служения империи. Подобные грехи простительны.

— Ты сговорился с варварами убить меня, — резко сказал Алексей. — Ты, единственный из всех моих советников. Чем они тебя прельстили? Тем, что оставят тебя регентом после того, как отдадут на разграбление наш город, осквернят наших женщин и увезут наши сокровища? Или же ты возмечтал о…

— Нет! — завизжал Крисафий. — Как ты смеешь называть меня предателем, когда сам отдал этим демонам пол-империи?

Он наклонился, как будто хотел выразить почтение или поцеловать край императорской мантии, но вместо этого задрал свои собственные одежды выше пояса. По залу прокатился вздох ужаса, и многие отвели глаза в сторону, но нашлись и такие, кто с нездоровым любопытством уставился на выставленные напоказ чресла евнуха. Мужские органы у него совершенно отсутствовали, и это кошмарное зрелище усугублялось безобразными шрамами, покрывавшими неестественную плоть.

— Это ты видел?! — завопил Крисафий. — Вот что делают варвары со своими врагами ради забавы! Дай им пленников — и их изощренный ум придумает еще не такие пытки! — К всеобщему облегчению, он опустил подол. — Я бы отдал свой последний вздох, чтобы спасти империю от их жестокости — и от твоей тоже, раз ты не внемлешь моим предупреждениям.

— Ты пытался меня убить, — ответил Алексей дрогнувшим от боли голосом. — Ты намеревался развязать гражданскую войну и обречь империю на погибель, отдав ее на разграбление всем нашим врагам.

— Да, я сговорился с варварами, но лишь для того, чтобы ты увидел черную злобу в их сердцах! Но ты ничего не видишь! Желание вернуть утраченные земли ослепило тебя, и ты готов править разоренной державой, позабыв о защите своего народа. А теперь хочешь пожертвовать человеком, который все эти годы защищал его вместо тебя!

— Как ты сам не уставал мне повторять, я чересчур милостиво отношусь к поверженным врагам.

— Ложь! — Все это время Крисафий постепенно продвигался назад, отступая под императорским взглядом, и в конце концов оказался у дальней стены зала, возле окон. — Ты заточишь меня в темницу и позволишь палачам пытать меня. — Он вскинул голову и посмотрел Алексею в глаза. — Но я когда-то уже был узником и не приму этой милостиснова! Пусть варвары приходят и терзают плоть твоей империи — я этого уже не увижу!

Издав прерывистый всхлип, он опустил голову и забрался на парапет. Алексей шагнул вперед, протягивая к нему руку, но Крисафий уже оттолкнулся ногами и прыгнул. Лицо императора омрачилось глубокой скорбью.

Я подбежал к окну и посмотрел вниз. Стены в этом месте были особенно высоки и отвесно уходили к скалам. Земля терялась во мраке, но я сумел разглядеть между темными валунами недвижное тело императорского советника. Он лежал распростершись, будто падший ангел, золотое пятнышко среди тьмы.

Под огромным куполом Святой Софии повисло облако фимиама, и извивающиеся струйки дыма играли в солнечных лучах, падавших сквозь окна. Один из этих лучей уперся в сверкающую позолотой спинку трона сразу за головой императора, и в дымном воздухе образовалось подобие нимба. Справа от императора стоял патриарх Николай, слева — его брат Исаак, и вместе они составляли триумвират непобедимой славы. Город праздновал светлый день Пасхи, отовсюду слышался звон колоколов и праздничные песнопения, но здесь огромная толпа в глубоком молчании наблюдала за проведением церемонии.

В передней части храма на стульях, выложенных серебром, восседали вожди варваров: герцог Готфрид, его брат Балдуин, три посланника, которых я уже видел на императорском приеме в тот день, когда Элрик попытался зарубить императора, несколько неведомых мне персон и, в дальнем конце ряда, граф Гуго. Судя по всему, он успел помириться со своими соотечественниками, всего несколько дней назад высмеивавшими и презиравшими его, хотя и испытывал в их обществе известную неловкость. Достаточно неуютно чувствовали себя и его товарищи, сидевшие с кислыми лицами.