Знаменский полистал списки жильцов дома, где в подъезде нашли Серова.

— В квартире десять проживают инженер Степанченко с супругой — мы их тогда не застали: с вечера пятницы уехали за город. Затем гражданка Иванова, одна тысяча восемьсот девяностого года рождения — ее не стали будить. И… братья Никишины.

— Два юных нахала? — припомнил Томин.

— Да просто ершистая поза, — вступилась за ребят Зина. — От одиночества, от заброшенности. У обоих, в сущности, переходный возраст.

— Тем более могут попасть в любую историю.

— Надо посмотреть их поближе. Прошу тебя, Зиночка, попудрить носик и поприсутствовать.

— Зачем, Пал Палыч?

— Мне нужно их доверие. Но я для них следователь. А ты — прежде всего красивая женщина. Ты произвела впечатление.

— Шурик, обрати внимание, он это замечает только для пользы дела!

— Увы. Паша, как зовут жену Степанченко?

— Светлана Дмитриевна.

— Гм…

Многие коллеги Знаменского были суеверны, что не редкость в среде, связанной с риском, с повезет — не повезет. Одни пользовались расхожими приметами, другие имели личный набор знамений — добрых и дурных.

Знаменский не искал смысла в номерах автобусных билетов, не ждал худа от кошки или залетевшего в комнату воробья. Но часто по дороге от проходной Петровки до кабинета считал плюсы и минусы. Плюсом был человек светлый, минусом — темный, сомнительный. И если дебет оказывался разительно неудачным, мог отложить какое-то мероприятие, зависевшее не только от расчета, но и от случайности.

— Салют, Паша!

— Салют!

Плюс.

— Знаменскому…

— Привет…

Нуль, ни то ни се. Или и то и се?

— Селям-алейкум, старик!

— Взаимно.

Минусочек.

— Здравствуйте.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

Генералы — за исключением некоторых — не учитывались. Не из пиетета перед чинами, а по недостатку информации. (Впрочем был и пиетет. Начальству принято было верить. Оно имело слабости, заскоки, поддавалось нажиму свыше в ущерб работе — это за ним знали. Но в нем не предполагали злоупотреблений. Знаменский мог инстинктивно не любить человека с идеальным пробором, делавшего доклады с министерской трибуны, но не ставил под сомнение его честность. И спустя десять лет как личный позор переживал его арест).

— Доброе утро, Пал Палыч!

Жирный плюс. С ним хоть в пекло.

А вот этот бр-р-р. Оттопыренные уши растягивают и без того широкое лицо. Весь плоский и тяжелый, как надгробная плита. Ходит только по прямым линиям. Портфель огромный, полупустой, похож на хозяина и на стуле переламывается пополам, будто тоже сидит. Не знаю толком почему, но он — бесспорный минус.

Ба, еще один выскочил из лифта, да какой!

— Здорово, Знаменский! — с бодрой улыбочкой.

Молча козырнем. Чтоб этого Левашова! Про него-то уж известно, почему минус. Это на него ссылался Рябинкин, вторично требуя выкуп с жен Дринка и Финка. Когда жены заложили Рябинкина, то и Левашова взяли за шиворот.

Да, сказал Левашов, я приезжал к нему на работу в форме (что для сотрудника розыска далеко не обязательно) и возил его на опознание, он подходил по приметам, да оказался не тот. И все, с концами. Особая инспекция не сумела обосновать обвинение. Путаная, конечно, история, можно толковать двояко. Но Знаменский с Томиным считали, что подыграл Левашов мошеннику, подыграл, сволочуга, поделили они куш.

Поганая встреча. А кабинет уже близко. И схитрил Пал Палыч, прошел по коридору до буфета, пообщался направо-налево, запасся сигаретами и — главное — шестью лишними плюсами. Уже жить легче.

В кабинете он дернул вбок шторы, распахнул окно, впуская остатки ночной свежести пополам с утренней гарью, отпер ящики стола. На листке календаря крупнее остальных записей значилось: «Бр. Никишины».

Пришел Томин. Вчера весь день провел в мышиной возне.

Собирал сведения об Иване Тираспольском, укатившем в дальние края. Сведений не набежало — одни мнения. Противоречивые. Мать Серова сказала: «Да при чем тут Ваня-то, господь с вами!»

Беседовал на лавочке со старухой Ивановой из десятой квартиры, убежденной долгожительницей.

Встречался с десятками приличных, полуприличных и вовсе непотребных личностей, проверяя алиби «плотвичек».

Раздобыл фотографии Светланы Степанченко и возил показывать приятелям Серова.

Итогом всего было несколько лаконичных фраз:

— Человек, угрожавший Серову за какую-то Светку, в командировке на три дня. В отношении Светланы Степанченко предположения отпали. Со старухой Ивановой можешь не встречаться. Никишиных в доме не больно жалуют — за злой язык. Живут замкнуто, друзей мало… Я их сейчас видел внизу в очереди за пропусками.