Как раз тема моего первого романа, «Тайны зеленого пингвина», как вы помните, в котором женщина настолько одержима убеждением, будто соседка медленно отравляет своего мужа-инвалида, что ее собственный муж, доведенный до исступления ее маниакальным подглядыванием, вынюхиванием и выслеживанием, в конце концов в припадке неудержимого бешенства раскраивает ей голову медной бенаресской статуэткой. А соседка, разумеется, оказывается абсолютно ни в чем не повинной.

Ну, я не хочу сказать, будто тут должно произойти что-либо похожее. Но предпринять что-то необходимо. И побыстрее.

В другом конце гостиной чинно стоявший среди своих подчиненных Читти – дворецкий полковника, человек, который даже в столь непотребный час умудрялся сохранить дворецкообразную невозмутимую внушительность, – сжал кулак, поднес его к губам и издал заведомо театральный кашель. Того рода звук, который драматурги в ремарках склонны изображать как «кха-кха», и в кашле Читти можно было четко расслышать два слога с «а», следующих за «кх».

– Да, Читти, – сказал полковник, – в чем дело?

– Если мне будет дозволено сказать, сэр, – тяжеловесно произнес Читти, – мне представилось, что… ну, что…

– Да-да! Говорите же!

– Так, сэр, старший инспектор Трабшо, сэр.

Лицо полковника мгновенно просветлело.

– Ну… а ведь верно! Конечно, Трабшо!

– Трабшо? Мне эта фамилия известна, – сказал Генри Ролф, местный врач. – Вышел в отставку после службы в Скотленд-Ярде? Переехал сюда месяца три назад?

– Он самый. Вдовец. Немножко отшельник. Я пригласил его провести праздники с нами, ну, по-соседски. Ответил, что предпочитает проводить Рождество в одиночестве. Но вообще довольно приятный субъект, если его разговорить, а в Ярде он числился в наилучших. Отличная мысль, Читти.

– Благодарю вас, сэр, – прожурчал Читти с явным удовлетворением, прежде чем бесшумно вернуться на свое место.

– Дело в том, – продолжал полковник, – что до коттеджа Трабшо миль шесть-семь по Постбриджской дороге. Прямо перед перекрестком. Даже и в буран можно съездить за ним и привезти сюда.

– Полковник!

– Что, Фаррар?

– Ловко ли это? В такой час. И на Рождество. И он ведь в отставке.

– Полицейский никогда по-настоящему в отставку не уходит, даже на ночь, – возразил полковник. – Почем знать, возможно, он будет только рад чем-нибудь заняться. Наверное, умирает со скуки, весь день ни с кем не разговаривая, кроме старого слепого Лабрадора. – Он тут же вышел из оцепенения и повернулся, оглядывая каждого из стоящих, сидящих или горбящихся там и сям мужчин. – Кто-нибудь из вас готов съездить?

– Я съезжу, – сказал доктор, опередив остальных. – Мой старый драндулет любую непогоду выдерживает. Он ведь привык.

– Разрешите, я поеду с вами, – столь же быстро поддержал его Дон.

– Спасибо. Мне может понадобиться мускульная помощь, если мотор заглохнет.

– Если вам мускулы требуются, доктор, – сказал Дон, с надеждой покосившись на Селину, когда (лишь наполовину в шутку) взбугрил свои бицепсы, – то я ваш человек.

– Отлично, отлично. Ну так поехали, если уж едем.

Тут Генри Ролф наклонился над креслом, в котором, поджав под себя ноги без чулок, точно кошка – лапки, сидела Мэдж, его жена, и сдержанно поцеловал ее в лоб.

– Пожалуйста, милочка, – сказал он, – не волнуйся из-за меня. Со мной все будет хорошо.

Держась с обаятельной твердостью, Мэдж Ролф, которая всегда выглядела так, словно единственной ее тревогой в жизни было опасение, сколько ей придется ждать, пока какой-нибудь влюбленный хлыщ раскурит ее следующую сигарету, отдарила мужа за поцелуй всего лишь измученной улыбкой.

Тут же он решительным шагом покинул комнату в сопровождении Дона и под всеобщие пожелания доброго пути. После чего, хлопнув в ладоши прямо-таки по-восточному и собрав столько угрюмого благодушия, сколько могло быть сочтено приличным в данных обстоятельствах, полковник спросил:

– Кто-нибудь не против присоединиться ко мне и позавтракать?

Было без нескольких минут девять в то же утро, когда с переднего двора донесся шум автомобиля, подъезжающего к стеклянным дверям, и быстрый взгляд между тяжелыми бархатными занавесками подтвердил, что это машина доктора Ролфа. Выяснилось (как предстояло услышать сидящим в гостиной), что поездка – особенно туда – была сплошным кошмаром. Из рассказа доктора следовало, что «ровер» выбирался по краю гибели из одного глубокого сугроба в другой, а злополучный Дон большую часть пути не ехал в нем, а толкал его. Тем не менее они все-таки добрались до коттеджа Трабшо. К счастью, он был уже на ногах и нянчил у огня кружку горячего шоколада, а может быть, и кое-какие воспоминания, пока Тобермори, его дряхлый Лабрадор, дремал возле его обутых в шлепанцы ног.

Старший инспектор должен был сначала справиться со своим естественным изумлением, обнаружив пару незнакомцев у дверей не просто в ледяное декабрьское утро, но и утро второго дня Рождества. Переварив это изумление, он был вновь изумлен, узнав о причине их появления. Былой полицейский, однако, – навеки полицейский, и он без колебаний согласился сопроводить их в Ффолкс-Мэнор. Собственно говоря, полковник, возможно, не ошибся, предрекая, что Трабшо только обрадуется впрыскиванию волнующей озабоченности в существование, несомненно, антибурное после четырех десятилетий беспорочной службы. Дон сообщил, что заметил радостный блеск в его глазах, а также пружинистую, почти кошачью прыткость в его движениях, когда они с Ролфом кратко излагали ему необычные события этого утра.