— Куда делся Генри?

— А черт его знает. Парень весь в мать пошел. Никогда не знаешь, что делает, и в половине случаев он сам не знает. — Вернувшись в дом, Оуэн бросил взгляд на часы над камином. — Без пятнадцати четыре. Не рано хлебнуть чего-нибудь холодненького?

— Почему бы и нет?

Оуэн вытащил из холодильника две звякнувшие бутылки светлого пива и со стуком поставил на стол. В ящике, который Скотт привез домой в день похорон, осталось всего три бутылки. Остальное вылилось в младшего брата непрерывным ячменным потоком, который, видно, его и поддерживал все это время. Где бы он ни сидел, вокруг собирались пустые бутылки, как друзья, которым нечего больше сказать.

— Ужинать нынче все-таки будем? — спросил Оуэн. — Последний семейный ужин перед твоим отплытием…

— Конечно. — Приехав на похороны, Скотт каждый день возил брата с племянником куда-нибудь ужинать. Теперь в городе выбор гораздо больше, чем во времена его детства: «Пантри» на Мейн-стрит, «Фуско» и «Капитан Чарли» — заведеньице в ближнем пригороде, специализирующееся на стейках и морепродуктах, где к заказу до сих пор прилагается бесплатная жареная картошка.

— Здорово, черт побери! — осклабился Оуэн. — Радостный час в «Фуско» наступит через пятнадцать минут. — Заранее вдохновленный перспективой бесплатной вечерней выпивки, он схватил пачку бумаг со стола, перебрал листы, как страницы непристойного журнала. — Значит, старик вообразил себя Стивеном Кингом, а? — Рукопись тяжело шлепнулась на стол, бутылка Скотта содрогнулась. — Надо почитать.

— Может, он хотел сохранить это в тайне. — Скотт взял пачку, сунул под мышку, вышел с кухни, поднялся по лестнице в комнату наверху, где расположился на этот раз — Оуэн сразу пресек претензии на спальню, которую они делили в детстве, — вытащил из комода бумажник, постоял, огляделся в последний раз.

В ушах и в памяти гудят воспоминания. В детстве здесь была швейная мастерская матери, капитанский мостик, с которого она долгие годы руководила благими намерениями горожан. Полностью уравновешивая отцовскую замкнутость, говорливая и открытая Элинор Маст была организатором и добровольцем, устраивала бесконечные продуктовые распродажи и сборы пожертвований для пожарной команды Милберна, умудряясь как-то выкраивать время на шитье ради получения дополнительных средств. В городе ее до сих пор считают народной героиней. Вчера на похоронах отца Конрад Фолкнер, репортер «Кроникл», вспомнил в разговоре со Скоттом, что почти наступила пятнадцатая годовщина ее смерти при пожаре в кинотеатре «Бижу». Заметив страдальческое выражение его лица, поспешил сменить тему: «Кстати, насчет „Бижу“. Знаешь, вроде бы кто-то, в конце концов, выкупил это старое бельмо на глазу. Может, что-нибудь путное сделает. Странные вещи творятся, правда?»

Скотт оглядел швейную мастерскую, слыша, что дышит чаще и тяжелее. Прошлое здесь, не уходит отсюда. На встроенных полках возле окна по-прежнему стоят желтоватые папки с выкройками Зингера, рядом облезлый манекен, в углу старомодная швейная машинка, которая закладывается в плоский столик. Между ковром и стенками забились крошечные обрывки тканей.

— Эй, братан, готов? — проревел Оуэн с нижней лестничной площадки масленистым от новой выпивки голосом. — Тебя ждут голодающие.

— Иду, — ответил Скотт.

Спускаясь, почуял, как грудь напрягается, расширяется, раскрывается от не сразу разгаданного ощущения. Только на полпути к городу распознал облегчение. Старая привычка — как только отсылаешь прошлое в зеркало заднего обзора, неизменно чувствуешь, что спас свою жизнь.

Через два часа Скотт вез их домой в фургоне Оуэна неопределенного возраста. Казалось, поцарапанные и помятые бока несчастного «форда», словно врезавшегося в дерево, чуть подкрашены лишь для того, чтобы машина была на ходу. Оуэн отключился на пассажирском сиденье, привалившись щекой к стеклу, а Генри сидел, втиснувшись между ними, сложив на коленках маленькие руки, глядя в лобовое окно с разбившимися насекомыми. За ужином он едва проглотил кусочек чизбургера и не сказал ни слова, кроме ответов на обращенные непосредственно к нему вопросы Скотта по поводу школы и недавно просмотренных фильмов.

— Завтра уезжаешь, — сказал он наконец.

Скотт кивнул:

— Утром.

— Почему тут не можешь остаться?

— Надо вернуться в Сиэтл.

— Почему?

— Там мой дом.

Мальчик замолчал, бессильный перед логикой.

— Я бы с тобой поехал, — тихо вымолвил он, как бы опасаясь, что отец услышит. — С тобой жил бы.

— Думаешь, тебе там понравилось бы?

Генри подумал и кивнул.

— Не слишком дождливо?

— Люблю дождик.

— Вряд ли твой папа его тоже любит.

Фактически, впервые увидев племянника, Скотт думал почти только о том, что было бы, если б Генри был сыном не брата, а его собственным. В картину вписывается и мать — местная девушка, дочь чьей-то горничной, не проявлявшая ни малейшего интереса к ребенку. Насколько известно, брат, униженный и разъяренный ее уходом, либо прикидывается, будто мальчика вовсе не существует, либо ругает его за лень, неуклюжесть и дерзость.

Пару раз за последние четыре дня, как правило уже подвыпив, он с грубой аффектацией обнимал сына, неловко тискал, запечатлевал пивной поцелуй, вызывая осторожную улыбку на детском личике, прежде чем утрачивал интерес и переключался на экран телевизора. Потом мальчик сидел со Скоттом на диване или на полу, глядя на отца чистыми глазами без всякой сентиментальности, любя, но никогда полностью не доверяя.

Скотт свернул на подъездную дорожку, остановил машину. Тишина, сменившая рев мотора, разбудила Оуэна.

— Спасибо за ужин, братан, — пробормотал он, вылез из кабины и побрел к родительскому дому.

Скотт и Генри двинулись следом. Казалось, мальчик хочет что-то сказать, только сам не знает, что именно. Послышалось, как в гостиной включился телевизор, заскрипели пружины дивана, секунд через десять раздался сладкий раскатистый храп.

— Хочешь подняться, помочь мне собраться? — спросил Скотт, и Генри пошел за ним в швейную комнату, уселся на односпальную койку, свесив ноги. Что-то было у него на уме, выжидало момент, чтобы сорваться с губ.