Шрифт:
«Я тебя вижу», – подумал Миша.
«Молодец, – ответила Кремер. – Иди ко мне. Знаешь куда?»
«Знаю».
«Хорошо. Жду».
Съемки продолжились. Вслед за Шайдуллиным на площадку вышла Фатима Кабирова. Ей не нужно было изображать крайнюю степень напряжения, ей не нужно было играть на камеру, тем более что она даже и не знала, как все это делается, ибо никогда не посвящала телевизору времени больше, чем того требует большая многодетная семья беженцев из Средней Азии.
Она просто работала. Садовская не могла нарадоваться, а скептик Баранов впервые за долгое время пожалел, что не взял с собой свой фальшивый амулет.
Женщина просто ходила по комнате, время от времени закрывая глаза и делая какие-то странные пассы, и говорила, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Много смерти… Много плакали… Мужчин нет в доме, не могут тут мужчины жить и не будут… Но порчи не вижу… Любви нет… любить надо было и жалеть надо было… Порчи нет… Нет порчи…
Хозяйки квартиры, разумеется, потеряли дар речи. Антонина, кажется, готова была прервать испытание, но психолог Пивоваров знаком попросил ее не вмешиваться.
Садовская и Баранов тихо перешептывались в аппаратной.
– Они услышали не то, что хотели, – пояснила продюсер. – Такое случается постоянно: они будут носить на руках тех экстрасенсов, чьи выводы совпадут с их собственными, и наоборот – могут распять тех, кто скажет что-то неприятное.
Баранов грустно усмехнулся:
– Вряд ли стоит их за это упрекать.
– Никто и не упрекает. Но ты не хуже меня знаешь, что чаще всего люди заслуживают то, что имеют. Наказания без вины не бывает – так, кажется, у Жеглова?
– Согласен. Но я лучше тебя знаю, что иногда наказание не соответствует степени вины.
Садовская предпочла не продолжать дискуссию. О правых и виноватых она подумает как-нибудь потом, когда все это благополучно закончится, в своем теплом кабинете с бокалом коньяка в руке.
Сейчас ее больше беспокоил результат поисков Михаила Поречникова.
Людмила Кремер сидела на скамейке в одном из дворов в паре кварталов от дома Кругловых. Здесь были все те же серые дома, потрескавшийся асфальт, унылые детские качели, пустые песочницы и все те же серые лица жителей окраины. Немудрено, что именно в этих депрессивных кварталах и совершаются самые жуткие преступления.
Черная Дама выглядела посреди этого серого пейзажа каким-то загадочным цветком, и элегантный темно-синий брючный костюм только подчеркивал ее чужеродность. Она сидела на краю бревенчатой скамейки – неожиданно чистой для сегодняшней слякотной погоды, – курила длинную сигарету и рассматривала окна дома напротив. Кажется, она никуда не спешила и никого не ждала. Как будто просто отдыхала.
– Добрый день еще раз, – сказал Михаил, останавливаясь справа от нее и чуть-чуть позади.
Она повернулась к нему, улыбнулась (едва ли не впервые за время их знакомства) и жестом пригласила присесть.
Миша медлил.
– Я не кусаюсь, – заметила Людмила, – да и в вас нет ничего ненормального. Отчего бы нам не посидеть и не пообщаться?
– Пожалуй.
Миша аккуратно обошел ее и присел на другой конец не очень длинной скамейки.
Сперва они молчали. Михаил, к огромному своему удивлению, ничего не чувствовал, хотя ожидал, что его будет штормить и пучить, как иногда случалось в присутствии профессора Саакяна. Насколько он мог судить, Людмила Кремер оставляла в местах своего пребывания едва ли не радиоактивные пятна, так почему же он сейчас спокоен как никогда? Может быть, врут все насчет этой дамочки и никакое она не чудовище?
– Я не чудовище, – сказала она, не поворачиваясь к нему и все так же умиротворенно разглядывая жизнь серой кирпичной пятиэтажки. – Напрасно вы охотитесь за мной.
– В смысле?
– Вы потратили слишком много драгоценного времени. Впрочем, каюсь, и я тоже…
Она вздохнула. Михаилу надоели эти загадочные полунамеки.
– Послушайте, Людмила, на съемочной площадке этого шоу происходит черт знает что, народ подозревает вас, а вы изображаете Пифию из «Матрицы». Нас никто не слышит, вы можете говорить как обычный человек.
Сказав это, Миша тут же прикусил язык. Без всяких сомнений – его стало слегка подташнивать. Вот буквально только что ничего не было, он чувствовал себя словно шарик стерильной ваты, и вдруг…
– Ага, – угадал он, – я начинаю понимать, вы гневаетесь. Сейчас вы превратите меня в мерзкую жабу или старый башмак.
Она наконец повернулась к нему.
– Сынок, – сказала почти без всякого выражения, – я старше тебя лет эдак на дцать, поэтому мне позволительно изображать мудрую черепаху. Повторяю, мы тратим много времени впустую, Ирину Королеву убила не я.