— Все мы мужчины... До поры до времени. Ешь, сынок.

— Ой! — обрадовался Вовка. — Мама!

Сергей поднял глаза на входную дверь. В проеме стояла Маша.

— Мама! Иди к нам! Мы здесь! — крикнул Вовка на всю чайную.

Маша увидела их, помахала рукой и стала пробираться между столиков. Подошла, тревожно оглядела Сергея и сказала чуть веселее, чем нужно:

— Вот вы где, бродяги мои дорогие! — и села за стол.

— Ой, мама! Что у нас в порту было!.. — начал Вовка. — Что было!

— Я все знаю, — быстро проговорила Маша и погладила забинтованную руку мужа. — Нюся приехала в больницу, рассказала. И меня отпустили с дежурства.

— Ей-то откуда известно? — спросил Сергей.

— От дружка своего. Он же в милиции работает.

— Вот это да! — удивился Вовка.

К чайной подъехал «Москвич-401» с ручным управлением. Из него вылез на протезах огромный толстяк из областного ГВФ. Он достал из машины свои палки, алюминиевый бидон и поковылял к дверям чайной. Был он в старой летной кожаной куртке.

В дверях столкнулся с двумя мужичками. Те увидели толстяка на протезах, подтянулись, уступили ему дорогу.

— Здравия желаем, товарищ полковник! — поприветствовал один из них.

— Ну какой я теперь полковник? Такой же, как и ты — гражданский человек.

— Не скажите! Не скажите, Иван Иванович!

— Вот это другое дело. Не торопишься?

— Иван Иванович! Товарищ полковник... Как можно? Об чем вопрос!..

Иван Иванович достал из кармана кошелек:

— Вот тeбe денежка, вот бидон. Сходи-ка, пусть мне пивка нацедят. А я тебя здесь подожду, на свежем воздухе.

— Нет вопросов! — лихо заявил мужик, подхватил бидон и вместе с приятелем вернулся в чайную.

Иван Иванович закурил папироску и стал через окно разглядывать народ за столиками.

Увидел, как его гонцы протолкались к буфетной стойке и, тыча пальцами в сторону улицы, наверное, объясняли буфетчику, чей это бидон и для кого это пиво...

Потом его взгляд задержался на слепом аккордеонисте.

Потом он увидел Машу, Вовку, узнал Сергея и уже не отрывал от них глаз. Он увидел, как Маша что-то ласково говорила Сергею, как прикрыла своей ладонью стакан с водкой; как Сергей вдруг схватился за голову, как затряслись у него плечи; как Маша гладила его, что-то шептала ему, а маленький Вовка испуганно смотрел то на мать, то на отца...

Иван Иванович в полной форме сидел в кабинете самого главного областного руководителя и раздраженно говорил:

— Хорошо, Миша, давай считать! Давай, Миша, займемся простой арифметикой, если до тебя не доходит...

— Иван Иванович! До меня доходит, может, даже больше, чем нужно! — Областной руководитель Миша был на пару лет моложе Ивана Ивановича.

— Нет. Раз ты отмахиваешься, значит, не доходит, — упрямо сказал Иван Иванович. — Будем считать: с семнадцати лет они на фронте. Чему их там учили? Стрелять, бомбить, взрывать, окапываться, «Ура!», «За Родину!»... Как положено. В сорок пятом, если он, конечно, дожил до девятого мая, сколько такому пацану? Двадцать один. И чему же он научился за четыре года войны? А тому же — стрелять, бомбить, взрывать, окапываться — только лучше, чем в сорок первом. Потому и войну выиграл. Учти, Миша, он — победитель! Это особая психология. У него уже орденов до пупа. Ему сам черт не брат! На сегодняшний день ему двадцать пять, двадцать шесть лет... Он уже офицер. Старший лейтенант, капитан... А тут мы на «гражданку» списали этих капитанов. «Все силы на мирное строительство!» А они в мирном строительстве ни уха, ни рыла. Они воевать умеют и боле ни хрена, потому как на войну мы их брали со школьной парты! И ходят они по мирной жизни в растерянности: стрелять не нужно, взрывать не требуется, окапываться не от кого... А на собраниях «ура!» кричать да из президиумов «За Родину!» призывать — это не каждому дано. Тут особый талант требуется.

— Вы кого это в виду имеете? — ощетинился хозяин кабинета.

— Ты, Миша, шерсть на загривке не поднимай. Ты думай, как помочь таким ребятам. А то они черт-те чем занимаются. По толкучке шляются, в чайной портки просиживают. А у них жены, дети...

— Иван Иванович! Все мы воевали. И я, как вам известно, не в кулак свистел. Но я за четыре послевоенных года область на ноги поставил! Промышленность восстановил, жилищное строительство поднял выше довоенного уровня!..

— Один, что ли? — с интересом спросил Иван Иванович. Любил он этим вопросом людей на землю ставить.

— Что «один»? — не понял Миша.

— Промышленность восстанавливал, область на ноги ставил... Один, спрашиваю, что ли? Или еще вокруг тебя люди были?

— Извините, Иван Иванович... — смутился Миша. — Дурацкая привычка появилась за последнее время.

— Действительно дурацкая, — согласился Иван Иванович. — А помнишь, Миша, в сороковом ты у меня в аэроклубе занимался?

— Ну что вы, Иван Иванович! Разве такое забудешь!

Иван Иванович оперся на палки, встал, скрипя протезами:

— Так какого же... лешего, до войны был у нас аэроклуб, а теперь нету! Ведь могли бы туда хоть с десяток демобилизованных летунов пристроить, не говоря уже об остальной пользе... Может, у тебя на такое дело просто времени нету? Так сказал бы мне, я бы Саше Покрышкину в Москву позвонил. Мне лично это — раз плюнуть, коль ты такой занятый...

Было солнечное утро выходного дня.

В комнате, разложив на столе бинты, перекись, йод, вату, пинцет, Маша молча перевязывала Сергея.

Через настежь распахнутое окно было видно, как во дворе у водонапорной колонки Нюська полоскала белье. Ей ассистировал Вовка в одних трусиках.