Красивая и освещенная лестница, на последней площадке которой стоял гипсовый рогатый Сатир колоссальной формы, вела в третий этаж того дома, куда пришли генерал с Вельским. Войдя в переднюю, генерал с трудом перевел дух, почувствовав в груди сильную одышку.

Лакеи встали, и один из них, в галунах и красной ливрее, снял шинель с генерала и плащ с Вельского.

Генерал и Вельский вошли в залу, где мужчины, на нескольких столах, играли в карты - статские, военные, придворные. Восковые свечи на ломберных столах горели в серебряных шандалах и, отражаясь в хрустале зеркал, украшавших простенки, представляли какую-то мечтательную галерею других фантастических гостей, со всеми их телодвижениями, или, лучше сказать, одушевленную космораму существ оптических или идеальных. Вельский представил генерала хозяину, вошедшему в эту самую минуту из гостиной в залу, человеку уже более чем средних лет, почтенной наружности, с звездою на груди и с знаком отличия беспорочной службы на ленточке храбрых.- При сих словах Савва Трофимович, с видом самодовольства, посмотрел на третью петлю левой полы своего фрака, где на Владимирской ленточке рисовался золотой дубовый венок с четырьмя десятилетиями посредине.- "Я должен сказать вам,- продолжал путешественник,- что почтенный хозяин жаловался, однако ж, что его обочли годами по формуляру".

–  Конечно, еще по новости и при самом начале,- сказал Савва Трофимович, чистя обшлагом свой знак отличия беспорочной службы.

–  Без сомнения,- отвечал путешественник и продолжал далее.- После обыкновенных с обеих сторон учтивостей, извинений на счет туалета, нисколько не соответствовавшего бальной вечеринке, и благодарности за честь посещения, хозяин ввел генерала в гостиную, где сидело несколько разряженных женщин по последней парижской моде, и представил жене своей, молодой и прекрасной даме, одушевлявшей беседу своею любезностию.

–  И верно говорил по-французски?
– сказала Пелагея Саввишна.

–  Какой вопрос, мой ангел!
– прервала старшая ее сестрица.- Разумеется, по-французски, потому что в хороших обществах не говорят по-русски, да это и не в тоне. Не правда ли, Сергей Сергеевич, что верно ведь говорили по-французски?

–  Без всякого сомнения,- отвечал путешественник,- вечеринка была одною из лучших и самая блистательная.

–  Ах, вы мои зяблицы!…- воскликнула Матрена Прохоровна.- Ну, отец мой Сергей Сергеевич, хозяин с генералом вошли в гостиную…

–  Да,- продолжал путешественник.-Тысячию любезных учтивостей прелестная наша хозяйка увила признательность свою генералу за то неожиданное удовольствие, которое доставлял он им своим знакомством. В самых блистательных цветах французских фраз благодарила она гостя, который, худо понимая по-французски или, лучше сказать, вовсе не понимая и, следственно, всегда охотнее объясняясь на языке отечественном, должен был, к сожалению, отвечать по-русски и складывал всю вину на Вельского…

–  Quelle horreur! {Какой ужас! (фр.) } - прошептала вполголоса Степанида Саввишна.

–  Напротив, генерал,- отвечала хозяйка (продолжал путешественник),- Вельскому-то именно я и должна быть благодарна,- и бросила такую улыбку на молодого человека, от которой запрыгало бы и оледенелое сердце анахорета.- Наконец, генерал,- сказала она,- прошу вас быть без церемоний как дома: никогда не бывали вы на такой дружеской и единодушной вечеринке.

–  Как нравится вам хозяйка, генерал?
– спросил Вельский.

–  Она очаровательна; что за глаза, какие розы в щеках, зубы как жемчуг; а улыбка, любезнейший!…

–  О! да это поэзия, генерал!

–  Поневоле будет поэзия, любезнейший, как поцелуешь такую нежную и пухленькую ручку…

–  Завидую вашей участи,- отвечал Вельский с насмешливою улыбкой, которой, однако ж, собеседник его не заметил. И в самом деле, генерал стал веселее и разговорчивее.

–  О! то ли еще вы увидите!…- сказал Вельский.- Но слышите ли вы пленительные звуки мазурки? Пойдемте взглянуть на маски, на танцы и посмотрим на воздушных прелестниц.

–  Соблазнитель!…- прошептал генерал, погрозив ему пальцем.

Они вошли в залу.

Зала была блистательна и великолепна. Тысячи восковых свеч отражал" блеск свой в кристалле зеркал и на паркете. Портреты в золотых рамах, все в рост, были так живы, что, как говорят один из великих наших поэтов хотели, казалось, сойти со стен и принять участие в общем веселье; мраморные статуи ожидали только благоприятной минуты, чтобы спрыгнуть со своих пьедесталов. Одним словом, это был храм очарований. Прибавьте ко всему этому пестроту и ослепительный блеск костюмов, ароматы с кудрей красавиц и платков млодых франтов, музыку, живые гирлянды и букеты танцующих - и вам не трудно будет дорисовать картину.

–  Клянусь блистательным усом Пророка!
– воскликнул Вельский, - если бы я был Великим Султаном, в гаремах моих было бы столько Одалиск сколько роз садах моих; но все эти девицы и дамы были бы лучшим цветом моих Гинекеев: все они так прелестны! Генерал, щурясь, пристально всех их рассматривал. И в самом деле, вечеринка была блистательная! Некоторые из дам и кавалеров были в костюмах и масках, другие без масок.
– Посмотрите, как ласков этот голубой атласный корсет обнимает полувоздушну талию этой молодой андалузянки, с блестящими как жемчуг зубами; кажется, он весь прилип к ней, нет ни одной складки, ни одной негладкости: белая, пышная кисейная юбка, опущенная немного ниже колен, свободно и без ревности дает видеть ненасытным глазам стройную и прелестно округленную ножку, которую с жададностию обхватывает черный бархатный башмачок, почти весь открытый и с маленькою золотою пряжкою: не слышно, как она ступает; при каждом полете ее, голубая атласная подвязка блестит и мелькает, заставляя сердце упоенного любовника трепетать учащенным биением… О Урсула блаженная! разве не видите вы, как страстно он прижал ее к пламенеющей груди своей, прежде чем выпустить ее из своих объятии и передать другому кавалеру… между ими один только воздух. Но не грусти, молодой человек, ты не надолго с нею расстался! К каштановым волосам ее приколота роза.- Как пленительна и эта белокурая девушка в малиновом сарафане; как пристала к голубым глазам ее эта серебряная глазетовая повязка; белые руки ее обнажены по локоть, как милы эти красные сафьянные чоботцы; в косу ее вплетена алая лента; святые угодники! Какой пышный бант в этой русой красе девичьей!… А ты, таинственная незнакомка,- кто ты, очаровательница? Какой пленительной белизны, какой сладострастной округлости твои обнаженные руки; как обольстителен этот золотой браслет на этом снегоподобном мраморе с голубыми жилками; мягкие и как шелк блестящие кудри твои, чародейка, рассыпанные по твоим плечам алебастровым, чернее потухшего угля; все формы ее прелесть и воздух; все движения - жизнь и гармония; нет слов - в звуках языка человеческого, нет красок на палитре Рафаэлевой, чтобы изобразить эту волшебницу: если бы я был Праксптелем или Качовою, клянусь вам знаменитым прахом всех катакомб римских, я бы пошел на пытку и плаху, чтобы мне изваять только к ней статую!… Силы небесные! свейте эту ревнивую маску с лица прелестницы!…