Его поразили недетская злоба и ожесточение мальчишек.

Целый день не выходили из головы слова, сказанные ребятней.

Вечером, когда с поля пришла теща, тетка Люба, он расспросил ее обо всем.

То, что рассказала Галина мать, так потрясло Фому, что он впервые за много лет, взрослым уже мужиком, заплакал.

Плакала и Галя.

И тетка Люба захлебывалась слезами, рассказывая историю Сашка.

Вот как все это было.

В конце сорок третьего года Богуновку освободили наши. Трое суток была в деревне советская власть. Мужиков в деревне почти не осталось — молодые в армии, старики перемерли, одни женщины да дети. Плакали от радости, смеялись, вынимали из самых тайных захоронок остатки сала, картошки, угощали бойцов.

Казалось бы — все, конец постылой жизни с оглядкой, в вечном страхе и тревоге. Свобода!

Но судьба распорядилась по-своему. Через трое суток немцы неожиданно контратаковали, и после короткого яростного боя нашим пришлось отойти. Слишком уж неравные были силы.

В глубоких снегах осталось несколько десятков убитых, а двоих раненых, двух совсем молоденьких парнишек-красноармейцев, привела в свой дом, спрятала на сеновале мать Сашка — Полина.

Немецкая пехота и танки пошли дальше, а через несколько дней в деревню явились каратели.

Согнали к сельсовету народ. Командир эсэсовцев, молодой, волоокий, с нежным румянцем блондин, прекрасно говорил по-русски. Белозубо и ласково улыбаясь, он осведомился, рады ли селяне своему освобождению от красной чумы.

Толпа баб молчала, опустив глаза.

— Значит, вы счастливы, это прекрасно! — сказал он. — Надеюсь, в селе ни одного советского солдата? Если есть раненые, жестоко оставлять их без медицинской помощи. Немецкие врачи быстро вылечат их.

Люди молчали.

— Значит, раненых нет? Чудесно!

Эсэсовец закурил, подумал немного. Улыбаясь, обвел спокойным взглядом толпу. Потом подозвал солдата, что-то сказал ему. Тот козырнул, убежал и через несколько минут вернулся с узким бумажным кульком.

К ногам неподвижных, застывших в тревожном ожидании матерей жались притихшие, хмурые ребятишки.

— Ну что ж, можете идти по домам. Я вам верю, — сказал немец.

Над толпой отчетливо прошелестел общий вздох, люди мгновенно оживились, подались назад — окаменелость сменилась суетливым стремлением разбежаться, уйти поскорее от опасного этого места. Самые проворные успели сделать несколько шагов, но тут немец поднял руку.

— Я знаю, как тяжело в эту войну вам — женщинам и детям. Вам голодно и трудно. И потому позвольте угостить ваших детей вкусными сладостями.

Толпа вновь настороженно застыла. Немец запустил руку в желтой кожаной перчатке в кулек, вынул оттуда горсть конфет в ярких обертках, протянул толпе. Ребятишки постарше, глотая слюну, отворачивались, многих крепко держали матери.

Немец подошел ближе, присел на корточки перед совсем крохотным мальчонкой, плотно, как в кокон, упакованным в материн шерстяной платок. Мальчонка колебался. Но немец был улыбчивый и молодой, а главное, говорил на понятном, не страшном языке.

И мальчишка робко взял конфету. И тогда несколько малышей вырвались из рук матерей и бабок, подбежали получить невиданное лакомство.

Шестеро ребятишек окружили офицера. Он дал всем по конфете, что-то ласково стал говорить, потрепал кого-то по щеке. Перепуганные матери мало-помалу успокаивались. Но вот немец поднялся во весь рост и весело заговорил:

— А теперь мы будем играть в такую игру: будто вы индейцы.

— А это кто? — спросили его. Немец криво усмехнулся.

— Индейцы? Ну, это долго объяснять. Давайте так — будто бы вы разведчики. Узнаем, кто из вас самый умный и ловкий.

Ребятишки оживились. Один даже выпростал ухо из-под шапки.

— В деревне прячутся красноармейцы. Они несчастные, раненые, им надо помогать, а то умрут. Кто первый найдет их, тот самый умный и ловкий. Тот получит полный кулек конфет.

И тогда пятилетний Сашок, сын вдовы-солдатки Полины, захлопал в ладоши и закричал:

— Я самый ловкий! Я знаю! Они у нас в соломе живут, спросите у мамки!

Над сжавшейся от ужаса толпой глухо и коротко прозвучал стон. Полина рванулась в сторону, побежала к дому.

Тогда один из солдат вскинул автомат и всадил длинную очередь ей в спину. Она резко остановилась и, переламываясь в поясе, повалилась в снег.

— Ты хороший мальчик, — сказал немец, — ты самый ловкий.

И протянул кулек Сашку.

И оцепеневший от неожиданности, ничего еще не понимающий мальчик машинально взял конфеты.

Вот этого не могли ему простить даже взрослые-люди.