От Аллегро до Аданте
вернуться

Круковер Владимир Исаевич
Шрифт:

*** 

Я лабиринтом улиц ранним утромПройду и выйду к месту, Где дуэльДолжна свершится. Я – усталый Уллис, И стих мой – на подверстку нонпарель. Я выйду и замру между акаций, Дождусь, когда пролетка подойдет. Увижу все, Но не смогу вмешаться, И смерть меж мнойНа землю упадет. И будет так стонать она, Как будтоСамоубийством разрешилась смерть, И будет чернымИ кровавым утро, А тень акаций хлещет, словно плеть.

*** 

Мне кажется, что я опять в Москве, Из под машины выскочил счастливо. Нет, я сижу тихонько на травеВ каком-то парке в центре Тель-Авива. Никто не смотрит хищно на меня, Никто не просит закурить и денег. И даже пламя вечного огняНе бьется у заплеванных ступенек. Не громыхает хиленький трамвайС нашлепками о «баунти» и «марсе»И никакой прохожий негодяйНе рассуждает о рабочем классе. Никто про перестройку не гундит, Никто не вспоминает время путча. И то, что человек в траве сидит, Ничье самосознание не мучит. Все порвано давно. Закрыт хешбон, Я к «должности» олима привыкаю. Здесь мне не скажут: убирайся вон! В очередях меня не затолкают. Символик нет, хоть символ – вся странаИ нет плакатов с текстом дебилизма, А вот детьми исписана стена, Но в надписях не славится Отчизна. В их тексте больше слово sex видно, А может быть, чего-нибудь похуже... Зато не хлещут горькое виноИ меж собой так трогательно дружат. Они горды ТАК Родиной своей, Своей такой малюсенькой страною, И так они похожи на людей, Что я, порой, от зависти к ним вою. И зависть эта вовсе не во грех, Я вою лишь о том, что был закован, Что я среди ребяческих утехНе замечал насколько обворован. Что я кричал: Москва, моя, Москва! И слал привет кремлевским воротилам... Москва. Москва... Я убежал едва, Что бы дожить умеренно счастливым. Что б на траве тихонько посидеть, Ничей покой при том не потревожить, Что бы чуток под старость по умнеет, Порадовать детей счастливой рожей. И, если вспыхнет в памяти Москва, Которую покинул торопливо, Вмиг успокоят воздух и траваВ каком-то парке в центре Тель-Авива.

*** 

Не поют золотые трубы, Имя Дьявола шепчут губы, Нету сил назад возвратиться, Светлогорск – моя заграница. Я не смог бы там жить счастливо, Не осмыслить мне Тель-Авива, Мне в еврея не воплотиться, Черняховск – моя заграница. Средиземное море где-тоВорожит на прекрасный берег, Ну а песня моя допета, И никто мне уже не верит. Ну а песня моя устало, В немоту до-ре-ми нисходит, Словно день в тишину провала, Где проклятые черти бродят. И не та уже в жилах сила, Не забыть бы зайти в больницу, За границей, конечно, мило, Ну, а как перейти границу? Как пройти мне любви таможню? Кто откроет для сердца визу? Что мне можно, а что не можно? И чего я опять не вижу? Сто вопросов и нет ответов, Не забыть бы зайти в больницу. Вы пришлите мне сто приветовВ Светлогорскую заграницу. Средиземное море тихо, Потревожит покой прибоем, Да, в России сегодня лихоДля того, кто Россией болен. Да в России опять морозы, И кого-то опять убили, И уныло стоят березы, Те, которые не срубили. Да, на Балтике море хужеИ студенней, чем в Тель-Авиве, И народ тут не так уж дружен, И тоску избывает в пиве. И вдобавок, шальные ценыИ правители – вурдалаки, Кровью залиты Храмов стены, Воют брошенные собаки. Не поют золотые трубы. И пора бы давно проститься. Почему нас совсем не любитСветлогорская заграница? 

*** 

Старик – еврей играет на баяне, Коробка рядом с мелочью стоит. Старик играет. А на заднем планеВесь Израиль обыденно гудит. Старик недавно въехал из Одессы. Профессор и немного музыкант. Играет он заученные пьесыИ жалким агора наивно рад. Старик не знает местного наречья, Он тут недавно _ тчо ему иврит. Немеют от баяна его плечи, И мучит в пальцах рук его артрит. Он доиграет слабенькую пьесу, Пойдет тихонько в ближний магазин... А вечером он вспомнит «за Одессу»И жалобно вздохнет старик – олим. 

*** 

Россия вновь в огне, А я ее покинул, Мне надоели ваучеры там. Россия снов во мне, Ее я не отринул, В душе навечноВсероссийский гам. В душе навечноВсероссийский холод, И площадей, встревоженных, набат, И бесконечный наш российский голод, В котором наш народ не виноват. Я вижу все. Я даже вижу плахи, На площадяхИ палачей при них. И на ветруПолощатся рубахиНа депутатах проклятых твоих. Я вижу какОкрашенные кровью, Несутся псыНа сворке егерей. Россия мнеТы отомстишь любовьюЗа то, что я Отчаянный еврей. Ты за стихи, за гневные двустишья, Не раз меня на плаху возведешь. А в Тель-АвивеЯ навечно лишний, И все мечтыОб Израиле – ложь. Сюда не плохо приезжать купатьсяИ тут не плохо можно отдохнуть. Россия ж – дом. В который возвращатьсяЯ обречен...

*** 

Поставьте на конвейер Круковера, Чтобы крутил он гайки день за днем. Пускай его обугленная вераСгорит на зоне пламенным огнем. Пускай надолго помнит он обиду, Неправедность пускай переживет. И веру в правду, как пустую прибыль, О камни плаца пусть он разобьет. Он на изломе. Истина больнаяУже не ступит рядом с ним в барак, И, от неправды он изнемогая, Уже не вступит с ней в неравный брак. Он на надрыве. Ритм ужасных гаекДля творческого сердца ржавый нож. Он в стадо уголовных негодяевБыл вброшен, будто лакомая кость. Озлится и писать уже не сможет:Недобрый и неумный – не поэт. И на конвейер голову положит, Под пневматический для гаек пистолет.

1978г.

*** 

Как нищенка, уходит со двораЛюбовь, которая еще не умерла.

*** 

На свободу даже не стремлюсь. Ну зачем стремиться на свободу? Я в тюрьме свободе научусь, Чтобы объяснить ее народу.

1965г.

*** 

Б. Окуджаве.

Разбита скрипка Моцарта давно, Кумир всех пошлостей страны на пьедестале. И днем и ночью в камере темно, Проходит время в тягостном угаре. Какой камзол? Какие башмаки? Какие кружева на этой рвани? лишь слабое движение рукиИ глаз туберкулезное мерцанье. Со лба ладони... Боже упаси! Не убирать... Но скрипка-то разбита. Ладони надо бережно нестиС улыбкой записного паразита. И нету в жизни радостной гульбы. Одна стрельба... Кто это отрицает? Некрашенные в моде тут гробы, И землю тут неглубоко копают. И молодость мгновенна, точно взрыв, Пожар чахотки выжигает очи. Ко лбу ладони – совести порыв. А дальше – мрак, А дальше – многоточье...