— Ах, она опять нынче выступала по телевидению? — говорит Милдред.

— Да, и была по-прежнему обаятельна. Она сказала, что прощает нас всех и каждого и все же считает полицейское расследование делом принципа.

— Но она ничего не может доказать, — замечает приоресса Вальбурга.

— Кто-то выболтал всю подноготную вечерним газетам, — говорит аббатиса, — и Фелицату сразу пригласили на студию.

— А кто мог выболтать? — спрашивает Вальбурга, сложив у колен неподвижные руки.

— Кто же как не гнусный и болтливый иезуит, — говорит аббатиса, и лицо ее отливает жемчугом, а белоснежное облачение ниспадает на ковер. — Тот самый Томас, — говорит аббатиса, — который валяет Фелицату.

— Значит, кто-то все выболтал Томасу, — говорит Милдред, — и это либо одна из нас троих, либо сестра Уинифрида. По-моему, это Уинифрида, дура стоеросовая, не удержала язык на привязи.

— Конечно, она, — говорит Вальбурга, — но почему?

— «Почему?» — это тонкий вопрос, — говорит аббатиса. — А в применении к любому поступку Уинифриды слово «почему» становится мутным компонентом бурого месива. У меня свои планы на Уинифриду.

— Ей ведь внушали, ей разъясняли официальную версию, что наша электроника — просто лабораторное оборудование для обучения послушниц и монахинь в духе времени, — говорит сестра Милдред.

— Покойная аббатиса Гильдегарда, мир праху ее, — говорит Вальбурга, — была не в своем уме, когда приняла Уинифриду в послушницы, не говоря уж о постриге.

Но нынешняя аббатиса Круская говорит:

— Пусть так, но Уинифрида увязла по самые уши, и она будет за все в ответе.

— Аминь, — говорят обе черницы.

Аббатиса протягивает руку к Пражскому Младенцу и кончиком пальца трогает рубин на его ризах. Потом продолжает:

Сообщают, что шоссе от Лондона до Кру запрудили репортеры. Трасса А-пятьдесят один — сплошной поток автомобилей, и это невзирая на стачки и нефтяной кризис.

— Надеюсь, хоть полиции у ворот достаточно, — говорит Милдред.

— Полиции достаточно, — говорит аббатиса. — С министерством внутренних дел я была тверда.

— В последних номерах «Тайма» и «Ньюсуика» длинные статьи, — говорит Вальбурга. — По четыре страницы: британский скандал с монахинями. И фотографии Фелицаты.

— И что пишут? — спрашивает аббатиса.

— «Тайм» сравнивает нашу публику с Нероном, который бренчал на лире, когда Рим горел. «Ньюсуик» припоминает, что вот такая же британская беспечность и пренебрежение к национальным интересам довели дело до американской Декларации независимости. Они считают, что недаром история с наперстком приключилась перед вашим избранием, мать аббатиса.

— Меня бы все равно избрали, — говорит аббатиса. — У Фелицаты никаких шансов не было.

— Американцы именно так это и поняли, — говорит Вальбурга. — Просто их забавляет, а скорее, пожалуй, возмущает наша несусветная придирчивость.

— Еще бы, — говорит аббатиса. — О, скорбный час для Англии во дни ее упадка. Столько крика про серебряный наперсточек, уже несколько месяцев кричат, и все громче. В Соединенных Штатах Америки никогда бы не допустили такого скандала. У них есть чувство меры, и они там понимают человеческую природу — вот в чем секрет их успехов. Нация реалистов, хотя спаржу они, конечно, есть не умеют. Между тем, дорогая сестра Вальбурга и дорогая сестра Милдред, пришло письмо из Рима. Из Конгрегации по делам орденов. Придется принять его всерьез.

— Примем, — говорит Вальбурга.

— И надо как-то отозваться, — говорит аббатиса. — Письмо подписал не секретарь, а сам кардинал. Они протянули щупальца. Заданы вопросы, и вопросы каверзные.

— Их что, тревожит огласка и пресса? — спрашивает Вальбурга, перебирая сплетенными пальцами.

— Да, они хотят объяснений. Меня же, — говорит аббатиса Круская, — огласка ничуть не тревожит. Сейчас чем ее больше, тем лучше.

Милдред сидит сама не своя. И вдруг теряет всякое самообладание:

— Ох, как бы нас не отлучили! Я чувствую, что нас отлучат!

Аббатиса невозмутимо продолжает:

— Отныне и далее чем больше скандала, тем лучше. Мы воистину перешли в мифологическое измерение. Мы актеры, а пресса и публика — хор. Любой газетчик кидается толковать все те же события прямо как Эсхил, Софокл и Эврипид, хоть и толкует их, смею вас заверить, куда попроще. Ведь в заведении леди Маргарет Холл я целый год преподавала античную литературу, потом уж переключилась на английскую. Но это ладно. Вальбурга, Милдред, сестры мои, фактов по нашему делу уж нет, мы их вернули Господу, подателю оных. А без фактов нас нельзя отлучить. Скажем, по закону: какой судья во всем королевстве возьмется за это дело, пусть бы даже Фелицата и рассказала все как было, что ей стоит. Нельзя же предъявить обвинение Агамемнону или вызвать на суд Клитемнестру, верно?