— Ха, так знаешь, чего там раньше было? Районное управление КГБ!

— И что? У них в этом помещении была душевая?

— Нет. На этом этаже располагалась медсанчасть. Там все комнаты раньше были «отделаны» таким кафелем. Потом комнаты отремонтировали, кафель скололи и стены закрасили. Но на стене, смежной с коридором, плитку почему-то оставили. Наверное, на память. А может — времени не хватило, или денег.

— Я думал, у гебистов были свои отдельные поликлиники.

— Правильно. Для них всегда существовали ведомственные поликлиники. Они и сейчас есть, только по-другому называются.

— А зачем тогда медсанчасть на втором этаже?

— Эта «медсанчасть» была не для лечения, а совсем даже наоборот. Ты никогда не задумывался о том, что почти любое медицинское достижение можно применить для допроса подозреваемого? И всякий медицинский инструмент или прибор сгодится как пыточный?

— Нет, не всякий. Например, электрокардиограф.

— ЭКГ? Ну, ты прям пальцем в небо! Его только немного надо переделать, или даже не переделать, а усовершенствовать, и получится регулируемый электрошокер. Идеальное орудие для допроса! Никаких следов. Знаешь, почему там такие тонкие стены?

— Где «там»?

— В бывшей транспортной прокуратуре. Это так было специально спроектировано. Иногда достаточно просто посадить подозреваемого в соседнюю комнату, и оставить одного. Или наоборот — не одного, а со следователем, который «занят». Например, пишет что-то. Тогда подозреваемый, послушав жуткие крики, доносившиеся из-за стенки, и посмотрев на установленное вокруг него оборудование, сразу же во всем признается, и подписывает нужный протокол.

— Я думал, что сталинские палачи работали довольно грубо, и к разным там сложным достижениям науки и техники не прибегали…

— Это вначале. При Ежове. А при Берии, и особенно после войны, когда наши специалисты ознакомились с изобретениями «западных цивилизаций» в лице побежденной Германии, многое было перенято у них, и взято на вооружение у нас. Так вот, после предательства последнего в СССР председателя Госбеза, это здание было у Комитета отобрано и отдано другому ведомству…

— Ты так не любишь того председателя? По-моему, он хороший мужик.

— Какой он там мужик, пусть его жену беспокоит. А для меня — он предатель. И таковым всегда останется. Его вообще, надо было судить. Но того государства уже нет. И законов тех — тоже нет. Он развалил отлично отлаженную, отточенную годами, весьма совершенную систему государственной безопасности. Все сдал! При нем, кстати, моих родителей сняли с работы, не разрешили преподавать. Отец не смог всего этого пережить и получил инфаркт. Так потом и не поправился. А мама пережила его всего на два года, она его очень любила…

— Ты же говорила, что твои родители сейчас в Питере…

— В Питере. На Смоленском кладбище. Я недавно продала их большую квартиру и на эти деньги купила «Вольво», мотоцикл, сделала здесь ремонт и сменила мебель. Еще вопросы будут?

— Так они работали…

— Да! Они оба сначала работали в Большом Доме на Литейном! Потом на Юрфаке. Доволен теперь?

— Извини, я не хотел… Я же не знал…

— Ничего, перебьюсь без твоего извинения. Нам с тобой еще много чего предстоит. По делу, я имею в виду.

Совершенно голые, мы лежали рядом и молча рассматривали неровности на потолке. Вдруг Валька прервала молчание. Без всякой связи с предыдущим разговором она вдруг спросила:

— Расскажи-ка мне про свою первую женщину.

— Зачем тебе это нужно?

— Мне хочется узнать тебя поближе.

— Да куда уж ближе.

— Нет, я хочу узнать твою душу. Расскажи.

— А зачем тебе моя душа? Чтобы копаться в ней? Чтобы лучше мною манипулировать? И вообще, почему ты думаешь, что она у меня есть?

— Душа есть у всех живых существ, но я хочу понять именно твою душу.

— Ты хочешь ее забрать? А расписка тебе не нужна?

— Ты опять? — рассердилась Валентина.

— Это было в юности. Совсем давно. Ты действительно этого хочешь?

— Да.

— Ну, хорошо, расскажу…

И я рассказал. Причем я даже и сам не предполагал, сколько я всего оказывается помню!

— И что было потом? — спросила моя подруга, когда история закончилась и я умолк.

— Потом уже ничего не было. Лето подходило к концу, и мы разъехались по своим домам. Сначала уехала она, а потом и я. Память — капризная штука и я многое забыл с тех пор. Слишком много времени уже прошло. Я стал забывать день нашего расставания, помню только слезы на ее глазах, когда она что-то сбивчиво пыталась мне объяснить, а я стоял на платформе и ничего не понимал, кроме того, что она уезжает в Москву, а я пока остаюсь. Но ту старую дачу, я отчетливо, до мельчайшей детали помню до сих пор. Потом мы больше так и не встречались по-настоящему.

— Ты, случайно, не стал после этого мазохистом? Или может, стихи пишешь?

— Нет, что ты, — испугался я. — Я в норме.

— Ты ее еще любишь?

— Нет. Я ее почти забыл.

— И вы больше так и не виделись?

— Почему, виделись, но не встречались.

— Это как? — не поняла Валентина.

— Потом мне стало известно, что через несколько лет она вышла замуж за того самого моего приятеля с соседнего участка. Уж не знаю, как там чего, только теперь у них не то двое, не то трое детей. Прошло столько лет! Она несколько располнела, но фигуру окончательно не потеряла. С мужем она развелась. Изредка ее вижу. Когда мы с ней сталкиваемся на дачной улице, то делаем вид, что совсем не знакомы друг с другом. Даже не здороваемся.