Кейт наконец удалось завести машину, но при одной мысли о том, что в этом году ей снова придется повторить ритуал с яйцами, у нее задрожали ноги. К этому моменту она просто обязана найти другую работу. Местный производитель яиц наверняка выступит рекламным спонсором, и тогда, можно не сомневаться, Хардстоун заставит ее нарядиться в костюм цыпленка. Кейт не успокаивало даже то, что когда-то, на заре своей карьеры, «сероед» Брэд Питт тоже изображал цыпленка. Но он все-таки находился в Америке, возможно, даже в Нью-Йорке — городе, который никогда не спит. Ей же придется сделать это в Слэкмаклетуэйте — городе, который никогда не просыпается.

Кейт ехала по улицам, чувствуя разочарование и ругая себя за это. Нельзя сказать, что она не любила свой родной город — скорее она даже гордилась им. Здесь, в процветавшем когда-то центре производства шерсти, было несколько впечатляющих, даже роскошных, викторианских домов. Городской совет, например, размещался в здании, напоминающем миниатюрную копию венецианского Дворца дожей. Здание было символом служения обществу, одновременно воодушевляя и восхищая, и всякий раз, когда Кейт проезжала мимо, у нее становилось теплее на душе. Кусочек Италии, эпохи Возрождения в центре северного промышленного города! Творение безумное и в то же время великолепное, оно служило напоминанием о том, какой замечательный мир существует где-то за пределами города. Но и в их уголке достаточно своих «чудес»: пустынные торфяники и зеленые долины выглядели так живописно, что при взгляде на них у Кейт перехватывало дыхание от гордости.

К тому же нельзя сказать, что она не любила свою семью, хотя мама, пожалуй, чересчур опекала ее, а отец постоянно поддразнивал. О вещах, связанных для Кейт бабушкой, лучше вообще ничего не говорить. Но тем не менее все члены семьи были очень привязаны друг к другу. Порой даже слишком. Не так-то просто жить вчетвером в маленьком доме, стоящем вплотную к соседнему. К тому же Кейт по-прежнему обитала в своей детской спальне, и от этого ей было еще тяжелее. Но семья здесь ни при чем, Кейт винила в этом только себя. Как только ей удастся найти хорошую работу, она тут же уедет. Из родительского дома, из Слэкмаклетуэйта и вообще из графства. Возможно, у Кейт сложилось такое непростое отношение к северу, потому что она нигде больше не бывала. Школа, колледж, где она изучала журналистику, а теперь и редакция «Меркьюри» располагались всего в нескольких милях друг от друга, и поэтому ее постоянно тянуло куда-то. Возможно, Господь и благословил это графство, но кто знает — захотелось бы ему остаться здесь навечно.

Редакция «Меркьюри» занимала первый этаж бывшей мясной лавки. И хотя ни больших ножей, ни мясорубок, ни колод для рубки мяса здесь давно уже не было, иногда, чаше всего в жару, в помещении появлялся неприятный запах. Еще одним напоминанием о прошлом были крупные, ничем не стираемые надписи на центральной витрине: «Ливер», «Потроха», «Вымя». Теперь место этих «деликатесов» на витрине заняли выцветшие, с загнувшимися краями фотографии местных жителей и памятных событий, сделанные когда-то пожилым штатным фотографом и опубликованные в газете. На каждом снимке стоял маленький номер — на тот случай, если найдутся желающие его купить; ведь именно с этой целью когда-то устроили выставку. Но ни одной фотографии так и не было продано…

Когда Кейт вошла в офис, Даррен, сгорбившийся за своим столом, от неожиданности подскочил. От резкого движения все его украшения зазвенели. Колечки в ушах, цепочки на шее и браслеты на руках, несколько колец в носу — этот парень звенел как китайские колокольчики.

— Это всего лишь я, — улыбнулась Кейт, бросив кожаный пиджак в сторону вешалки и чрезвычайно обрадовавшись, когда он угодил прямо на крючок.

— Здравствуй, красотка, — приветствовал ее младший репортер.

Кейт не знала, действительно ли он так считает: сексуальные пристрастия коллеги оставались тайной даже для нее. Но все равно были приятны его слова. К тому же в последнее время она сомневалась, правильным ли было решение больше не обесцвечивать волосы. Она была крашеной блондинкой несколько лет, и этот шаг дался ей нелегко.

— Нет, я серьезно, не надо ничего менять — тебе идет естественный цвет, — говорил Даррен. — У тебя хорошая кожа и большие голубые глаза; темно-русые волосы отлично с ними сочетаются. Согласен, цвет слегка мышиный, но гламурно-мышиный.

— Гламурно-мышиный?

Здесь нужно заметить, что Даррена вряд ли можно было назвать приверженцем естественности. Сегодня его ресницы были тщательно накрашены и губы ярко блестели — к тому же он выбрал черную помаду. Зачесанные наверх волосы с мерцающим фиолетовым отливом резко контрастировали с мертвенно-бледным лицом. При каждом движении младшего репортера от его обтягивающих черных джинсов и рубашки распространялся удушающий аромат пачулей. Ботинки у Даррена были огромные, черные и, как и ремень, сплошь в металлических заклепках и с цепями. Только любовь к драматическим эффектам и непоколебимая вера, что за углом его ждет успех, могли заставить младшего репортера разгуливать по городу в таком виде. Тем более когда за углом, как это часто случалось, его встречали подростки с воплями «Педик!!!».

Бедный Даррен! Трудолюбивый умный парень, не лишенный чувства юмора, он к тому же, в отличие от своих предшественников, без разговоров вносил деньги в офисный чайный фонд.

Кейт улыбнулась ему:

— Ну, что я пропустила? Что случилось, пока меня не было?

— Можешь мне не верить, но на этот раз действительно есть новости!

— Подожди, я угадаю! Наверное, на первой полосе вышло новое автобусное расписание.

— Даже лучше! Наш «Беверли-Хиллз» провалился в огромную дыру.