Дневник штурмана

В.Н.КУЗНЕЦОВА

ДНЕВНИК ШТУРМАНА,

принимавшего участие

в экспедиции на Х3-7

в 2871 году,

изданный доктором

психологии

И.С.Державиным

23 января 2871 года

Когда я выбирала эту тетрадь из небогатой гаммы оттенков, радуясь, что в этот день в мой любимый магазинчик завезли новую партию товара, я думала, что начну свой дневник очень строго, в торжественном старинном стиле: "Не потехи ради, а правды для…" или хотя бы по деловому: "Я принимаюсь за эти записи, чтобы со всей достоверностью…", но вместо этого любуюсь на бордовый цвет обложки и думаю, что приятнее оттенок выбрать трудно. Претенциозное начало уже не вызывает у меня энтузиазма, а то, что уже написано и испортило впечатление от первой страницы, полностью подавило желание переходить на возвышенный стиль, потому что фальшь после правды особенно бросается в глаза. Буду писать просто и откровенно, как всегда. Всё равно, как бы я ни начинала очередные тетради своих дневников, выдержать выбранный стиль я никогда не могла и писала то, что казалось главным происшествием дня, по каким-либо причинам вызывало печаль или радость или записывала свои мысли по какому-то вопросу, которыми могла поделиться лишь со своим дневником.

Итак, я сижу перед новой тетрадью чудесного бордового цвета и то и дело закрываю её, чтобы полюбоваться на это красочное пятно, делающее мою недурную каюту более обжитой. Я на этом корабле всего несколько часов, людей, с которыми мне предстоит работать, вижу впервые в жизни, так что дневник, который прежде я вела по привычке, теперь мне необходим как друг, чтобы было с кем поделиться своими наблюдениями, печалями и тревогами. О радостях я не упоминаю, потому что человек — эгоист и такому терпеливому другу, как дневник, он выплёскивает лишь горе, а разделить с ним приятное обычно забывает, ведь приятным и так есть с кем поделиться. Именно поэтому я боюсь доверять дневникам жён писателей и художников. Покажется им что-то обидным, возникнет какая-то размолвка и захочется выплеснуть кому-то свои чувства, чтобы не копить их в душе. А кому? Перед кем захочется раскрываться? Единственное средство — дневник. Схватятся за него, распишут свою местную боль особо красочно, да ещё распространят её на всё прошлое, а через полчаса устанут, успокоятся, выйдут к обидчикам, да, возможно, выяснится, что произошло недоразумение, и счастливая мирная жизнь пойдёт своим чередом до следующей житейской сцены (которую вновь раздуют до уровня жестокой драмы), а запись в дневнике останется, потому что кому же будет интересно вносить поправки. Так и получится, что за дневник будут хвататься только для изливания желчи, чтобы не выплеснуть её случайно на людей, а потомки по этим чёрным страницам сделают заключение, что жизнь человека была беспросветна, а характер или его, или его близких — тяжёл и зол.

Не знаю, каким выйдет у меня мой дневник, но надеюсь, что не как у страдающих жилеткоискателей, потому что наше путешествие слишком необычно по своей сути и мне захочется, прежде всего, подробно излагать события и наблюдения и лишь попутно, раз без этого всё равно не обойтись, отвлекаться на эмоции.

Вряд ли я когда-нибудь забуду, почему и зачем попала в эту высокоучёную компанию, но ведь надо с чего-нибудь начать, а так как тема о бордовом цвете моей тетради себя исчерпала, то пора переходить к главному и объяснить, что в некоей точке Вселенной, а именно на малой планете Х3-7, привлекательной для землян неистощимыми богатствами, скрывающимися под скудным верхним слоем почвы, происходят непонятные явления. Впервые с ними столкнулась исследовательская экспедиция, отправленная на космическом корабле «Мегаполис», которая высадилась на эту мёртвую планетку с пригодным для дыхания воздухом и обосновалась там во временных постройках для исследований. Но третий день был найден труп одного из членов экипажа, причём он был растерзан самым зверским образом. Убийства следовали одно за другим, с ума тоже сходили, причём бред был весьма причудлив и страшен. Несчастные не лепетали, не хихикали, не воображали себя знаменитыми личностями, а испытывали постоянный панический ужас. Их преследовали чудовища, убийцы, маньяки, даже существа из потустороннего мира. Сумасшествие несчастных не закончилось даже после того, как командир «Мегаполиса» собрал уцелевших людей и спешно покинул планету, но и продолжительным оно не было. Человеческий организм не выдерживал постоянного страха, и больные один за другим умирали. Но ещё хуже было то, что заражённые манией зверского убийства не избавились от этой опасной болезни и продолжали бы творить зло на Земле, если бы была возможность. К общему ужасу, один из таких невыявленных «зверей» проявил свои способности, которым позавидовал бы самый извращённый маньяк, на улицах города, где он жил. К счастью, его быстро поймали. Странное происшествие с «Мегаполисом» ещё не натолкнуло учёных на мысль об ужасных свойствах планеты, но когда неведомой болезни подвергся экипаж «Молнии», учёный мир встрепенулся. Экспедиции решено было прекратить, а члены обоих экипажей подверглись самому тщательному медицинскому и психическому исследованию. Наконец было решено послать на Х3-7 большую международную комиссию, чтобы на месте определить, связана ли планета со странными заболеваниями нечеловеческой и даже незвериной жестокости и сумасшествия, а если связана, то выяснить, чем вызваны эти заболевания и существует ли для Земли реальная угроза вместе с сокровищами завезти и вирусы этой страшной болезни.

Я не специалист, но, по-моему, мы слишком многое оправдываем необходимостью, а было бы куда полезнее ограничить аппетиты и послушаться голоса разума. Мы истощили Землю, занесли на неё болезни с других планет, не избавившись от своих собственных, изрыли ближайшие планеты, почти полностью истребив на них жизнь, но нам всё мало, и мы летим на заведомо опасную ХЗ-7, движимые алчностью.

А что влечёт меня? Жажда приключений? Едва ли. Я не авантюристка по натуре, а скорее домоседка. Люблю посидеть в кают-компании в удобном кресле за хорошей книжечкой прошлого тысячелетия, слушая краем уха привычные споры хорошо знакомых людей, а когда придёт время моей вахты, то поработать в рубке среди мирного жужжания приборов. Зайдёт милый добрый командир Алексей Афанасьевич и приятным баском спросит, всё ли в порядке, забежит поболтать второй штурман Зинка, а бортинженер Саша Зайчик, не теряя времени даром, будет в это самое время выписывать на листке громкие цитаты из антиков, чтобы при первом удобном случае ошеломить меня ими за обедом и вынудить Алексея Афанасьевича, великого знатока современной литературы, отложить ложку, посмотреть на виновника переполоха долгим изучающим взором, крякнуть и вновь приняться за еду. Привычный уютный домашний мирок. В нём я чувствовала себя уверенно, спокойно и очень приятно. Но вдруг всё переменилось. Меня вызвали в Комитет и без обиняков предложила войти в экипаж «Эдвенчера», который должен везти международную комиссию на пакостную планетку. Конечно, мне было известно, что меня ценят как штурмана, но всё-таки такого почётного предложения не ожидала. Что же мне было делать? Отказаться? Душа сопротивлялась и кричала: "Нет", — а уста спокойно и твёрдо произнесли: «Да». И я хорошо знаю, что разгадка моего поведения не в смелости и жажде нового, а в боязни прослыть трусихой. Убеждена, что великое множество людей стали героями из-за боязни прослыть трусами. Про себя не скажу, что я трясусь от ужаса или просто боюсь. Во-первых, до бесовской планетки надо ещё долететь, а на это требуется почти две недели, которые глупо было бы использовать на преждевременный страх, во-первых, планета в явлениях сумасшествия и жестокости может оказаться неповинна, но так или иначе, в-третьих, мы, то есть экипаж корабля, на неё высаживаться не будем, а значит, и риска заразиться фактически нет, и в-четвёртых, страха такого рода во мне почему-то вообще никогда не возникало, хотя заражённого вычислить трудно и жизнь каждого будет под угрозой. Просто я слишком засиделась в нашем милом тесном кружке, где царит нерушимая дружба, полное согласие и понимание. Мне тревожно входить в неизвестный мир, знакомиться с новыми людьми, выискивать их достоинства, обходить недостатки или, как говорит моя мама, "огибать острые углы". У каждого человека есть свои острые углы, и когда-то я мастерски умела избегать ушибов, но то было когда-то, и боюсь, что я потеряла навык за многолетнюю работу с редкими по доброте и спокойствию товарищами. Что ж, "Рубикон перейдён", как сказали бы Гай Юлий Цезарь и Саша Зайчик, и остаётся лишь утешить себя тем, что общение с новыми людьми тоже таит в себе много приятных неожиданностей. Конечно, лучше было бы заранее с кем-нибудь познакомиться, но зато сейчас я начинаю совершенно новую страницу своей слишком пока тонкой книги жизни.

Про своих спутников мне пока говорить особенно нечего, потому что кое-кто известен мне лишь по имени, кое-кто — по внешности (один мимолётный взгляд), прочие обитатели корабля для меня вообще представляют лишь неопределённую массу. Скажу несколько слов о каждом, о ком я хоть что-то знаю. Со временем впечатления и наблюдения будут накапливаться, и люди станут обретать конкретные, только им присущие лица.

Экипаж нашего корабля состоит из четырёх человек: командир, первый штурман, второй штурман и бортинженер. Очевидно, чтобы не нарушать общий стиль, экипаж тоже собран международный. Нашего командира зовут Дэвид Уэнрайт. Он англичанин, причём англичанин того типа, который любили высмеивать в старину: высокий, худой, крайне сдержанный, по крайней мере, на первый взгляд. Ему за сорок, и коротко остриженные волосы его приобрели стальной блеск. Не знаю, какой у него нрав. Не знаю даже, симпатичен ли он внешне. Я его видела лишь вечером в момент старта, а потом меня услали в каюту, а сам он и первый штурман разделят ответственные первые ночные часы.

Первый штурман — американец. Его имя Томас Форстер. Не могу сказать, что я его разглядела, но всё-таки мне бросилось в глаза, что у него очень волевое лицо, выдвинутый вперёд подбородок и крепко сжатые губы. Лицо лидера. По возрасту он, наверное, ровесник командира.

Второй штурман у нас Наталия Николаевна Павлова, русская, тридцати пяти лет, я то есть, да ещё и женщина, в чём, похоже, заключается трагедия, потому что едва командир меня увидел, как по его бесстрастному лицу прошла судорога, словно моё присутствие на его корабле для него очень неприятно. Будь моя воля, я бы сейчас же повернулась и ушла, но я человек подневольный, да и он тоже, так что ему придётся терпеть моё присутствие, а мне делать вид, что я не замечаю его недовольства.

Бортинженера я не видела, точнее видела лишь его фигуру, по которой могу судить, что он среднего роста, но плотный и производит впечатление сильного мужчины. Его зовут Генрих Гюнтер. По национальности немец.

Скажу теперь несколько слов о высокой комиссии. Как я уже говорила, она состоит из тридцати человек, притом в основном все они представители разных наций. Насколько мне известно, лишь русских и американцев по два человека. Ну, про русских всё ясно, потому что это высокодуховная нация и прочее, так что нас все уважают, хотя давным-давно был особо страшный для нашей страны период, когда встала под сомнение сама возможность выживания нашего народа. Однако к чему было назначать в комиссию двух американцев? Всё-таки, что ни говорите, а приятнее ощущать исключительность своей нации, а не делить лавры первенства с какой-то там Америкой. Женщин в комиссии, разумеется, несравнимо меньше, чем мужчин. Честно говоря, меня удивляет это несоответствие, потому что давно доказано, что женщина-психоаналитик чувствует и понимает тоньше, чем мужчина этой же профессии.

Действительно, о комиссии сказано лишь несколько слов, но зато правдивых. Остаётся добавить, что с нами летит горничная. Кто она, какой национальности, молодая или пожилая — не знаю. Мы, члены экипажа, разумеется, будем обходиться без её всемилостивейшего покровительства, зато на нашу долю перепадёт частичка стараний повара, потому что питаться мы будем все вместе. Мне кажется, что повар должен быть французом, ведь во всех книгах, старинных и не очень, указывалось, что лучшие повара — французы. Я читала, что когда-то, больше тысячи лет назад из Франции выписывали даже супы в кастрюльках, но о достоверности этой информации судить не берусь — меня в то время не было.