Избранные стихи
вернуться

Лифшиц Владимир Александрович
Шрифт:

I

ПЕРЕД ВОЙНОЙ

На предвоенного — Теперь, после войны — Я на себя гляжу со стороны…

СТОЛ

В сыром углу мой грозный стол Стоит с надменностью монгола На грузных тумбах, вросших в пол, На тумбах, выросших из пола. Я знаю, этот стол стоит Века — с невозмутимым видом, Суконной плесенью покрыт, Как пруд в цветенье ядовитом. С тех пор как хам за ним сидел Времен Судейского Приказа, Он сам участник черных дел — Мой стол, пятнистый как проказа. Потел и крякал костолом. На стенах гасли блики зарев. За настороженным столом Указ вершили государев. Но в раззолоченный камзол, В глаза ханжи и богомола, Плевала кровью через стол Неистребимая крамола! …………………… Мой друг — эмпирик. Он не зол. Но вы представьте положенье — «На грузных тумбах — грозный стол» — Одно мое воображенье… Он вышел некогда из недр Древообделочного треста, Был скверно выкрашен под кедр И скромно занял это место. Он существует восемь лет. Разбит. Чернилами измазан… Должно быть, так… Но я — поэт И верить в это не обязан!

1934

ВСТУПЛЕНИЕ

Двор. Весна. Жую печенье. — Дай кусманчик! — Нет, не дам… — Тотчас — первое крещенье — Получаю по зубам. Удивляюсь. Вытираю Покрасневшую слюну. Замечаю тетю Раю, Подбежавшую к окну. Знаю — дома ждет расправа. Восклицаю громко: — Раз!.. — И стоящему направо Попадаю в левый глаз. Это помню. Дальше — туже. Из деталей — ни одной. Впрочем, нет: печенье — в луже, Тетя Рая надо мной… Летом — ссоры. Летом — игры. Летом — воздух голубей. Кошки прыгают как тигры На пугливых голубей. Разве есть на свете средство От простуды в январе?!.. Начиналось наше детство На асфальтовом дворе. Рыжей крышей пламенело И в осенний дождь грибной Лопухами зеленело Возле ямы выгребной.

1935

ВЕСНА

Мотоциклет Проспектом Газа, На повороте накренясь, В асфальт швыряет клочья газа, Узорной шиной метит грязь. Ему заранее открыли Проезд. И, взрывами несом, Он тарахтит. И плещут крылья Холодных луж под колесом. Герой — в седле. Глаза — в стекле. Под ним, колеса в грязь вонзая, Брыкается мотоциклет, Вытягиваясь, как борзая. Мне в спорах вечно не везет, Но здесь, Переходя на прозу, Держу пари, что он везет Бензином пахнущую розу!

1935

БЕСПРИДАННИЦА

Уезжает бесприданница. До конца держи фасон! Уезжает — не останется, Исчезает словно сон. Издалёка, окаянная, Неожиданно, как гром, Пишет письма покаянные Ленинградцам четырем. Взбудоражить может мертвого Коллективный тот привет. На квартире у четвертого Собирается совет. И строчится, как условлено, Телеграмма в тот же час: «То, что любишь, — установлено. Телеграфь — кого из нас?» А наутро — поразительный Нам вручается ответ: «Буду завтра. Приблизительно В десять. Встретишь или нет?» — Не дождется нас негодница! — Каждый каждому сказал. И, конечно, все, как водится, Прибывают на вокзал. Нам опять, нам снова бедствовать! Мы подходим вчетвером: — Разрешите вас приветствовать В нашем городе сыром…

1935

ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ

Без труда припомнит всякий: Ночь, как дым, была белеса, И застыл старик Исакий — Исполин, лишенный веса. Кто-то первый песню начал, А вода была зеркальна, — До рассвета в ней маячил Мост, взлетевший вертикально. Подхватив, запели хором, Взялись за руки, как дети, И пошли, минуя Форум, Позабыв про все на свете! Чью же ты припомнил пару Глаз — то дерзких, то молящих? Чью же ты припомнил пару Кос и ленточек летящих? Как он горек и отраден, Ветер юности тревожный! Как он влажен и прохладен, Этот ветер осторожный! Ты стоишь, расправив плечи, Возмужалый ленинградец, На проспекте Первой Встречи И Последних Неурядиц.

1939

МАГНИТНАЯ БУРЯ

Бесшумная, Без ливня и без гула, На полчаса планету залучив, Она в полях травы не шелохнула, Не заслонила тучами лучи. Ей не сопутствовали яростные ветры. Магнитный шквал ветвей не разметал. Лишь на поверхности и вглубь — на километры — Затосковал разбуженный металл. Безумец тот, кто, с ней бороться силясь, Подальше уплывает от земли. Она пришла — и компасы взбесились, И в море заблудились корабли. Вот так и я: без грома и огней, Теряя курс, на гребни строчек лезу — Мое томленье по тебе сильней Томления железа по железу.

1937

ЗАРЯ

Стеклянная заря Над нами пламенеет. Зачем я здесь? К чему терзаться зря? Ты вздрогнула, Твоя рука немеет, Лебедки выбирают якоря. Спокойствие!.. Уже убрали сходни. Он машет нам — Высокий и прямой… Вернись, Чтоб я сумел Померяться с тобой! Зачем я здесь? Как тяжко мне сегодня… Подумаешь, Великая заслуга, — Смотря вослед Большому кораблю, На старой пристани Стоять с любимой друга, Любить ее И не сказать «люблю».

1939

АЛЫЕ ПАРУСА

Стоял на высокой горе санаторий. Я жил и дышал в нем. А ты умирала. И Черное море, как черное горе, Дробясь об утесы, всю ночь бушевало. Я проклял судьбу, потерявшую совесть, Я моря не мерил, но горе измерил! И я прочитал тебе странную повесть, Которой, в отчаянье, сам не поверил. Но ты засыпала. Ты легкой и милой, Ты прежней улыбкой своей улыбалась, Такой, что мерцанье зари краснокрылой Мне парусом алым на миг показалось. Когда же из рук твоих выпала книга И грянули зубы о грани стакана, Я бросился к морю. В нем не было брига. Была предрассветная дымка тумана.