Любовь КОВАЛЕНКО
ЯРОСЛАВНА
Мое увлечение биологией и медициной началось с одной необычной встречи в далекой юности.
…Это случилось во время гражданской войны в Крыму. После короткого боя наш полк вечером занял небольшой горный городок. На следующий день — едва только рассвело — меня разбудили:
— К командиру!
В гимнастерке, без ремня, в шерстяных носках, командир мягко ходил по комнате, немного косолапо, но цепко ставя ноги, словно под ним был не пол, а зыбкая палуба.
— Возьми, браток, с собой ребят, пойдешь вот с этой женщиной.
Маленькая женщина, которую я не заметил в утренних сумерках, поднялась со стула, поклонилась.
— Господин доктор очень просил господ красных…
Командир строго заметил:
— Не господ, а граждан!
Женщина покорно повторила непривычное для нее слово:
— …Граждан красных прийти. Неотложное дело. Господин доктор вот заболел.
Вздохнула и печально покачала головой.
— Разберись. Нужна будет помощь — сигналь. И осторожно там! — бросил уже вдогонку командир.
Мы спускались по отвесной тропинке. Впереди на удивление легко шла наша пожилая проводница. За мной стучал тяжелыми ботинками Иван, а позади него едва слышно двигался Галиев.
Утро был какое-то серое, вялое. Въедливый туман лез под шинель. Я съежился и спросонья цеплялся ногами чуть ли не за каждый камешек.
Неожиданно Иван откашлялся и негромко, но с нажимом начал читать:
Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше Слово, Товарищ, маузер.Я оглянулся. Иван хлопнул ладонью по кобуре маузера и заговорщически подмигнул. Широкая грудь подставлена терпкому морском ветру, выцветшая будёновка сбита на затылок, чуб над карими отважными глазами и густые черные брови. Ударил кулачищем по воздуху:
Пусть, Оскалясь короной, вздымает британский лев вой. Коммуне не быть покоренной.Знал он наизусть много, чертова душа. А чего бы ему не знать — в университете учился. Недолго, правда. Посадили за политику. А тут и революция.
Левой! Левой! Левой!Я невольно подтянулся и уже ступал бодро, подчиняясь ритму стиха.
Тропа сбежала на пустынный берег. Игривая волна рванулась к нам и озорно обдала холодными брызгами.
— Ого-го-го! — радостно загоготал Иван и распростер руки, словно собрался обнять закутанное в туман море.
На самом берегу, под защитой скал приютился дом, весь опутанный вьющейся виноградной лозой с багряными листьями.
Ветхие ступени заскрипели под нашими шагами, и через веранду мы прошли в дом. В большой комнате стоял письменный стол, несколько потертых мягких кресел, по стенам карабкались до потолка тяжелые книжные полки. На столе лежали толстенные папки, книги, бумаги; сверкали стеклом и металлом приборы.
Закрытые двери вели в другую комнату. Темный бархатный полог отгораживал угол. Оттуда послышался шорох, и ребята опасливо звякнули оружием. Женщина на цыпочках подошла, заглянула в щелку.
Слабый мужской голос произнес:
— Приглашайте, Степановна, гостей сюда, ближе…
Я решительно направился в угол. Степановна приоткрыла занавес. На диване под теплым одеялом лежал старик. Видимо, тот самый врач, о котором говорилось у командира. Седая бородка клинышком, желтое, отечное лицо, нетерпеливый взгляд болезненно блестящих глаз.
— Извините, сам не смог… — начал было он говорить, но его заглушил Иванов бас:
— Стой! Кто там?
Я выхватил револьвер.
Дверь второй комнаты отворилась, и в них, словно картина в раме, появилась молодая девушка. У меня перехватило дыхание — такую красоту можно встретить разве что в сказке или вообразить в мечтах.
С детским любопытством она рассматривала нас, наклоняла русую головку то к одному плечу, то к другому, перебирая пальцами косу, небрежно брошенную на грудь. Именно в этот миг солнце, наконец, прорвало завесу тумана. Меткий луч попал через окно в комнату, вспыхнул крошечными звездочками в серьгах, поджег на белой шее удивительное ожерелье из серебряных и золотых монет и упал к ногам красавицы.