В световом году: стихотворения

Новую книгу Юрия Кублановского «В световом году» составляют стихи, написанные поэтом после возвращения из политической эмиграции. Некоторые из них входили в предыдущие лирические сборники автора, но для настоящего издания отредактированы и уточнены им заново. Последний раздел книги «На обратном пути» — стихи из журнальной периодики последних лет — публикуются в новых версиях и композиционном единстве.
Юрий Кублановский — лауреат Литературной премии Александра Солженицына 2003 года.

В уксусе пламя жемчужное — солнце варяжское, вьюжное в пору затмения. Площадь с трусящей волчицею. И над безлюдной столицею райское пение. Дома! Взбегу-ка по лестнице к милой (и славно, что в плесени ручка дверная), забарабаню костяшками, как там у ней под рубашкою крестик, гадая. В лампы с фарфоровым парусом и потускневшим стеклярусом круге зеленом дай, словно маленький, силу испробую, сжав в затупившихся щипчиках с пробою сахар пилёный. Память — река с ледяными заторами, если уехал — тони под которыми впредь до подъема в знобкое утро Второго пришествия с преданным привкусом счастья и бедствия, стало быть, дома… Стекла с крупицами. Кладбище с птицами за снегопадом с ветками липкими, тропами скрипкими. Родина рядом. 3.1.1986 Под снегом тусклым, скудным первопрестольный град. Днем подступившим судным чреват его распад. На темной, отсыревшей толпе, с рабочих мест вдруг снявшейся, нездешний уже заметен крест. Но в переулках узких доныне не погас тот серый свет из русских чуть воспаленных глаз. И у щербатой кладки запомнил навсегда я маленькой перчатки пожатье в холода. Москва, ты привечала среди своих калек меня, когда серчала. Почто твой гнев поблек? Кто дворницкой лопатой неведомо кому расчистил путь покатый к престолу твоему? …Напротив бакалеи, еще бедней, чем встарь, и вырытой траншеи нахохленный сизарь о падаль клювик точит, как бы в воинственной любви признаться хочет к тебе, единственной. Январь 1990 За взмывшею с дерева стаей мы вышли с чужого следа — к нарышкинской церкви, не зная, что там отпевали тогда. Таинственное свеченье вместительных темных лампад сродни огонькам, по теченью сносимым в соседний посад, по тяблам алтарным кочуя, тускнело вдали, как будто мы в реку ночную по самое горло вошли. Сородичи тоже покорно неплотно стояли кольцом над новопреставленным в черном с покорным бесполым лицом. Катилась капель, обжигая, на пальцы со свеч. В рассеянных поисках рая, гнезда родового сиречь, когда мы на кладбище старом гуськом миновали кресты, имен не читая, недаром невольно поежилась ты. 1990 Поплавки рубиновой лампады и зеленой — с корнем из пеньки, словно это визави посада бакенов маячат огоньки, медленно сносимые теченьем… В том же с ними праздничном ряду ленты заполярного свеченья и рубцы на соловецком льду. Каким Иоаннам, Биронам и Стенькам поклонимся мы, провидит, должно быть, ворона, игуменья здешней зимы, раз каркает властно над нами: мол, дети, о чем разговор? И красными сосны стволами нас манят в кладбищенский бор… Всевышний, прости наши долги. Прощаем и мы должникам — в верховьях отравленной Волги клубящимся облакам. Скудны по-евангельски брашна и тленна скудельная нить. Как стало таинственно, страшно и, в общем, невесело жить. Усопшие взяты измором, кто водкой, кто общей бедой. Хлам старых венков за забором, пропитанный снежной водой: воск роз, посеревший от ветра, унылый слежавшийся сор — как будто распахнуты недра отечества всем на позор. Ноябрь 1990 Когда роковая блестит на дневном небосклоне звезда, где столь бескорыстно, безбытно ты вить не спешила гнезда, платок не вмещает убогий разброс твоих косм золотых, и кисть тяжела от немногих заветных колец родовых. Недаром ты в силе и праве в последние впрямь времена читать в просквоженной дубраве напутствия и имена давно погребенных счастливцев. Ну, кто из них уговорил вдруг с места сорваться синицу, нахлебницу здешних могил? Туземцы при этом режиме, мы сделали всё, что могли: на ощупь в отеческом дыме навстречу погибели шли и слабые силы копили для мести какой, может быть, но вдруг обреченно открыли, что нечем и некому мстить. …С приходом над дремным простором, где в детстве крестили тебя, и тамошним аввою в створах таинственного алтаря, с землей обескровленной нашей со льдом иссякающих рек мы связаны общею чашей и общей просфорой навек. 27. XII.1990 Бог наш — огнь поядающий в бешеной стуже вьюг. Ныне об этом знающий не понаслышке друг в виды видавшем свитере отвоевался на весях Москвы и Питера, сумеречных сполна. Мы продвигались в замети, грозный чей посвист тих, отогревались в памяти первых подруг своих. Дальних приходов паперти, их золотой запас смолоду были заперты для большинства из нас. Неутомимо сбитые наши слова в столбцы — были тогда несытые алчущие птенцы: им приходилось скармливать всю свою кровь уже, вместо того чтоб скапливать впрок Божий страх в душе. Время — вода проточная в вымерших берегах. Честная речь оброчная и огоньки в домах блочной глухой совдепии плюс зеленца ольхи в нищенском благолепии — это твои стихи. То бишь твое служение сродственно средь пустот с тучами, на снижение шедшими круглый год, с птицами, зарябившими на небе в глубине, на землю обронившими в сером перо огне… Как твой английский, греческий, брат с баснословных лет, легший в предел отеческий, словно в сырой подклет? Вправленный в средостение сей мотыльковый миг — миг твоего успения жизни равновелик. 26. II.1991 Ветер ерошит зеленое под раскаленным пятном солнца, не двигая оное, — в небытие за окном. Но не пасует безбытное вместе с беспутным моим, разом простое и скрытное, сердце твое перед ним. Иль луговина не вымерла, в чьих колокольчиках есть от Соловьева Владимира заупокойная весть? Или в по новой озвученной старой руине сейчас на крестовине замученный ждет прихожанина Спас? Впрочем, когда тут от нечего делать идут по пятам и погибает отечество, до воскресенья ли нам? И над зазывною пропастью с первым снежком в бороде поздно уж вёсельной лопастью, бодрствуя, бить по воде… С нами емельки рогожины вместо покойной родни. Нашей слезой приумножены сторожевые огни в стане свечном перед ликами. Стало быть, нынче в чести в нашем народе великая мысль о последнем прости. По осени ветер стоустый, трубя в онемевший рожок, с небес галактический тусклый сдувает тишком порошок. В курганах бесхозного сора, снежке, согревающем персть, в веселых глазах мародера нездешняя чудится весть. И в нашем отечестве тварном всё криминогеннее ад бездонный — под светом фонарным у самых церковных оград. 1991